Мара Гааг – Рассказы 5. Обратная сторона (страница 6)

– Я тут тоже лечился в свое время, у доктора Орела Сен Тура. В этой самой палате.

– А ты знаешь, что эта палата когда-то была кабинетом доктора Рэя Харисона? Он умер от сердечного приступа на том месте, где ты стоишь. Почти сорок пять лет назад.

Джон, пораженный такими сведениями, сделал пару шагов в сторону, будто перешагивая мертвое тело доктора.

– Я не слышал об этом инциденте.

– А на следующую ночь кабинет доктора Харисона непонятным образом загорелся, и все, что было в нем, сгорело дотла.

Джон живо представил, как небольшое помещение поглощают языки пламени в кромешной темноте ночи. Горело все: стол, стены, потолок и окна, даже стекло трескалось от жара огня. Воображение рисовало страшную картину.

– Кто это сделал? – придя в себя, спросил Джон.

– Видишь на моем столике книгу?

– Пособие по эксплуатации токарных станков? Ты сейчас серьезно?

– В шестнадцать лет я попал сюда, уверенный, что могу читать мысли предметов. Меня стали лечить, и бредовая идея сошла на нет. Тогда я выдавал желаемое за действительное, не обладая никаким даром. Но я очень хотел научиться. Ночи напролет я слушал стены в надежде услышать заветные голоса. Первым голосом, который я отчетливо услышал, был голос компьютера: он сказал, что доктор Харисон заказал необычную книгу, и если попросить ее, то она выполнит любое желание.

– Пособие? – улыбнулся Джон.

– Нелепо, неправдоподобно, но эта книга говорила со мной, я заключил сделку, мне надо было только нарисовать несколько рун на шестьдесят шестой странице, и книга поделилась секретом. Каждый раз, произнося вслух шестую по счету руну до полного прочтения, я буду устанавливать связь с любым неживым предметом, я буду понимать язык неживого.

– И какова была цена?

– Никакой, – ответил Клаус. – Книга сказала, это подарок, и я вправе сам решать, что с ним делать. Так я и стал менталистом.

– А книга?

– Все сгорело. Но самое интересное, что ни в одной библиотеке мира я не нашел данного издания за 1969 год. Такой книги не существует. Владелец антикварной лавки, в которой доктор Харисон приобрел ее, сказал, что ничего подобного никогда не продавал. Согласно почтовым накладным того года посылка со столь странным содержимым не отправлялась, а курьер, которого я лично видел, ни в одной из курьерских компаний города не числился. Выписавшись в тридцать лет из больницы, я потратил десятки лет на то, чтобы докопаться до истинного происхождения пособия.

– Может, книга – просто форма?

– В каком смысле? – удивленно спросил Клаус.

– Форма… сосуд, вместилище.

Клаус немного задумался над выводом Джонатана, ведь то, что он поведал своему соратнику по несчастью, было очень личным, и никто при жизни так и не узнал тайну Фогеля. Умение считывать информацию с предметов неоднократно проверялось всевозможными скептиками и учеными, в конечном итоге Клауса Фогеля признали уникумом, который развил в себе столь необычные способности. Тут, как говорится, не поспоришь: наличие дара было налицо, но было оно добрым умыслом или деянием зла – вот в чем заключался вопрос.

– Хранилище для зла, – после небольшой паузы уверенно произнес Фогель.

– Почему зла?

– До меня только сейчас дошло, что мой дар забирал жизни. Звучит невероятно, но всегда была жертва: всякий раз, когда я произносил названия рун и читал мысли предметов, кто-то платил жизнью. Первым был доктор Харисон – я тогда применил силу рун на самой книге, спросив, в чем ее суть и почему она подарила мне этот дар.

– И каков был ответ?

– Его не было, книга лишь предсказала несчастье с доктором: когда удвоятся символы, доктор умрет. Я рассказал ему, но разве можно верить психически больному человеку? Мой дар под руку держала сама смерть. И все мои благие деяния были злом. Я сам себе сплел эту смирительную рубашку из неподвижной ткани.

– И прям всегда кто-то умирал?

– Да, – сухо ответил Клаус. – Не прикасайся к ней, я знаю, что ты видишь в ней выход из этого мира, но, поверь мне, все будет не так. Расплата неизбежно мучительная, и я тому пример.

– Я тебе так скажу, Клаус Фогель, – подойдя поближе к книге, заявил Джон, – если книга – мой пропуск отсюда, то мне плевать, что она – вместилище зла. Я просто хочу обратно, и не важно, каким способом.

Он положил руку на книгу и в мгновение рассыпался на миллиарды пылинок.

– Мужчина, не закрываем глаза! – говорил с Джоном Тофи фельдшер скорой помощи. – Разговаривайте со мною! Вы слышите меня?

– Да, слышу, – прошептал тот, чувствуя сильную боль и жжение за грудиной. – Мне очень больно в груди.

– Понятно, – делая укол, сказал второй медик. – Сейчас станет легче, вы, главное, не закрывайте глаза.

«Нам лишь бы довезти тебя до приемного покоя, братишка, а там тебя вытянут», – улыбаясь, подумал фельдшер.

– Что вы сказали про приемный покой? – корчась от боли, переспросил господин Тофи.

– О чем это вы?

– Про вытянут в приемном покое?

– Я ничего подобного не говорил! – заметил медик. – Постарайтесь не шевелить рукой, вы придавливаете вену.

– Да, конечно, – ответил Джон, чувствуя, как боль постепенно стала отступать.

Лекарство, введенное в вену, начало действовать. Услышанные мысли другого человека немножко озадачили его. И если бы он помнил, что буквально несколько мгновений назад неистово искал выход из остановившегося мира, а найденная книга и закованный в смирительную рубашку Клаус Фогель были такими же реальными, как и все происходящее сейчас, то наверняка бы понял, почему может слышать мысли людей. Но он ничего не помнил, а произошедшее списал на действие наркотического анальгетика, введенного фельдшером.

Впрочем, выбранный Джонатаном Тофи путь уже нельзя было изменить, ему предстояло стать новым менталистом. Так пожелало пособие…

Мара Гааг

По эту сторону зеркала

Улицы в октябре пылают золотом и безнадегой. Инна идет быстро, но ритм шагов сбивается. Споткнувшись раз, потом другой, она сбавляет шаг. И уже медленно подходит к подъезду. В горле ком, на глазах слезы, в ушах отстукивают по кругу фразы, сказанные редактором. Инне очень обидно – и от самих слов, и от того, что она знает: все сказанное правда.

Она поднимается на шестой этаж по лестнице, оттягивая момент, и останавливается перед старой железной дверью. Ее давно пора бы поменять, но Инна не спешит, втайне надеясь, что избавится от двери вместе с квартирой. Когда-нибудь. Но не сейчас. Дверь открывается со скрипом. Инна снимает с себя плащ и набрасывает его на зеркало, так, чтобы скрыть целиком. Потом идет на кухню, наливает бокал вина и выпивает почти залпом. Она стаскивает с себя одежду и бросает там, где сняла, прямо на пол. Несколько минут смотрит в стену, снова включая в голове на полную громкость зацикленные, как заевшая пластинка, обидные слова, услышанные от начальника. Решившись, девушка возвращается к зеркалу и одним резким движением сдергивает с него плащ. Отражение смотрит не мигая, а потом вдруг улыбается и говорит:

– Как прошел твой день?

– Ты сама не видишь? – Инна пытается стереть со скулы потекшую тушь, но только размазывает еще больше.

– Вижу, что ты плакала и что ты очень злая.

– Он сказал, текст никуда не годится. Статью надо переделывать.

– Я все исправлю, ты же знаешь. – Девушка в отражении, полная копия Инны, в нетерпении облизывает губы. – Я всегда готова помочь. Все, чего я хочу – это продолжать писать, а у меня здесь нет даже карандаша с бумагой. Просто выпусти меня, и я обеспечу тебе в этом году «Камертон». Хочешь, напишем такой материал, что на «Пулитцера» потянет? Дай мне шанс, мы это сделаем.

– Не мы, а ты! – голос Инны срывается. – Вот скажи, Аня, с какого момента так вышло, что я больше не могу писать? Ни словечка не выдавить нормально, одни потуги. Я старалась, я потратила столько времени и сил! Но моя статья не сравнится с твоей, как бы я ни пыталась. Им нужна ты, а не я.

– Им нужны мы, – говорит Анна из зеркала, и ее голос мягкий и вкрадчивый. – Мы. Потому что я – это ты, только в другом месте.

Слишком большой соблазн. Инна соглашается на него снова и снова. Все эти яркие статьи, гениальные сюжеты, награды и премии, дипломы, расставленные по полкам – это заслуга Анны. Инна знает, что никогда не сможет писать так, как она. И каждый раз обманывает себя, обещая, что этот – последний. Еще одно расследование, еще один громкий заголовок, еще одна номинация. И сейчас, если она не исправит статью, то лишится работы.

Анна протягивает ей руку и улыбается. Инна зажмуривается… принимает рукопожатие в ответ. Секунда, вспышка – и она по другую сторону зеркала. Здесь почти всегда темно, нет окон, единственный источник света – проем, в котором видно Анну.

– Не беспокойся! – Анна собирает с пола разбросанную Инной одежду. – Я за пару дней все исправлю, а потом вернусь за тобой, и мы опять поменяемся. А ты потом расскажешь, как прошла церемония награждения. – Она подмигивает и скрывается из виду. Инну окатывает холодной волной паническая атака. Каждый раз она боится, что сестра не вернется, и ей предстоит остаться здесь навсегда. Зеркало становится темным и неживым. Оно работает, только если они обе смотрят.

Анна. Инна. Одна буква, вот и вся разница. Анне легко представить, что эти дипломы и золоченые статуэтки отмечены ее именем. Стоит только прищуриться, разглядывая их. Было бы ложью не признать, что она хочет эту жизнь себе, но она никогда не бросит сестру. Потому что знает, каково там – на другой стороне. Но в ближайшие двое суток она не станет об этом думать. Она будет самозабвенно писать статью, гулять по городу, флиртовать с главным редактором. Может, успеет сходить в кино или заказать пиццу на дом и посмотреть фильм в интернете. Еще она купит новый ковер – взамен старого, который Инна прожгла сигаретой. И обязательно пирожные. Инна не любит сладкое, в холодильнике всегда рыба, овощи и вино. Анна обожает шоколад, эклеры и булочки синнабон с корицей. В предвкушении девушка потягивается, как кошка.