Манон Рос – Синяя книга Нэбо (страница 16)

Я вернулся к камню и принялся вырезать.

Mae darnau ohonof ar wasgar hyd y fro.

Т. Г. Парри-Уильямс

Я не знал, рассердится ли мама за то, что я высек на камне валлийские слова. Она никогда не говорила с нами на валлийском, даже когда мы с Моной играли с двумя языками. Но подумал: вряд ли мама будет против, ведь это ее родной язык, и решил, что эта надпись подходит Моне.

Частицы мои рассеяны по земле.

Теперь это не похоже на фрагмент сланцевого ограждения. Это похоже на могилу.

Ровенна

Я долгое время ничего не писала. Не могу объяснить почему. Такое ощущение, что после ухода Моны нас с Диланом окутал непроглядный туман, и в «Синей книге Нэбо» нет ответов на вопросы, которые повисли между нами.

Прошло несколько месяцев – я не знаю, сколько именно, – с тех пор, как мы похоронили мою девочку, и несколько месяцев с тех пор, как Дилан снова что-то записал. Теперь он мужчина, и между нами чувствуется некая неловкость, поскольку горе ожесточило меня. Я понимаю, почему он больше не пишет. Он не хочет запоминать это время, фиксировать его на бумаге.

Я думаю о том, что он меня бросит.

Возможно, именно это и случится дальше. Дил сбежит, небрежно объявит, что отправляется в Нэбо или на дальнее поле полоть картошку, и больше никогда не вернется. Может, именно об этом он и размышляет, когда я замечаю его взгляд в сторону Англси или пока сидит на крыше под дождем. И все же в глубине души я знаю: он слишком добр, чтобы меня оставить. Я его ответственность. Он до ужаса привязан ко мне. И делает куда больше моего, чтобы мы выжили.

Это случилось снова сегодня ночью, как уже не раз случалось. Я задремала, а потом услышала ее звонкий голосок: «Мама!» Короткий, счастливый, радостный крик, и, хотя я знала, что он мне приснился, вскочила и огляделась, ища глазами Мону. Я постоянно ее ищу. Я никогда не излечусь от этого безумия.

Я встала и подошла к комнате Дилана. Дверь была приоткрыта, он спал спиной ко мне, укрывшись одеялами.

– Прости, – тихо сказала я, и Дил тут же вскинулся.

– Ты в порядке?

– Да. Я хочу попросить прощения за все. Я очень тебя люблю.

Молчание тянулось, как время. Стоило еще многое сказать, но я надеялась, что в этом не будет необходимости.

– Иногда мне кажется, словно я слышу ее. Посреди ночи. Потом я просыпаюсь и…

Дилан кивнул.

– И мне не нравится, когда я просыпаюсь и вспоминаю…

– Да… Но мы в порядке, мам.

Потом мы оба заснули, и утром все стало чуть лучше.

Ровенна

Это случилось сегодня утром. Меня до сих пор трясет. Я была в таком состоянии весь день. Я изо всех сил пытаюсь объяснить Дилану, но слова слипаются, как разогретый до кипения сахар, и я понимаю, что говорю так, будто теряю рассудок. Этозначитчто… Янеожидала…

Весь вчерашний день Дилан перетаскивал бревна из деревни с помощью старых цепей, а сегодня он рубил дрова. Я пересаживала и поливала в парнике рассаду и расставляла горшки в ряд на полке, напевая старую валлийскую народную песню в ритм доносящимся снаружи ударам топора. Я знаю не так много валлийских песен, но эта была на видавшем виды диске Давида Ивана[7], который порой ставила Гейнор. Иногда мы с Диланом пели ее как гимн. Я не могла вспомнить настоящий гимн Уэльса, и в любом случае в нем пелось бы о земле моих отцов, земле поэтов, певцов и храбрых воинов, но для нас это не имело смысла. Это не было похоже на наш дом.

Ритмичный звук топора сменился тишиной. Я подождала мгновение, решив, что Дилан просто пошел за новым бревном или попить воды.

А потом я услышала крики и топот сына, спешащего в сторону парника. Паника сжала мне горло. Это все топор, Дил ранен. Но я не увидела на нем крови, когда он вбежал; его глаза были широко распахнуты. Дилан снова выглядел как ребенок.

– Что такое?

– Слушай!

И я прислушалась и некоторое время ничего не слышала, но потом начала различать звуки, похожие на скрежет, на тихий стон.

– Что это? – испуганно спросил Дилан. – Небеса будто разрываются на части!

Я метнулась мимо сына и уставилась в небо. Звук шел издалека, но казался очень громким, потому что мы привыкли к тишине.

– Что? Что это? – снова спросил Дилан, увидев, как черная оса прокладывает себе путь к Карнарвону сквозь пустое голубое небо.

– Это вертолет, – пролепетала я, и мы уставились друг на друга.

Я боюсь.

Старого мира, серых дней за экранами гаджетов. Того, как люди проходят мимо друг друга, не здороваясь. Обычной жизни. Вертолетов.

Дилан

Мама стала снова приходить ко мне по вечерам, когда я сижу на крыше. Мы не говорим о том, что так долго молчали, или о том, что почти не пишем в «Синей книге Нэбо». Мы не можем подобрать нужных слов.

Мы не говорили о той ночи, когда она сказала, будто слышала Мону. Я читал, что то же самое произошло с Т. Г. Парри-Уильямсом. Он писал о голосах в ночи, о голосах, которые можно услышать, хотя они уже никому не принадлежат, и я рад, очень рад, что это случалось и до наступления Конца. И не только с нами. Я не рассказывал маме о том, что писал Т. Г. Парри-Уильямс. С нее хватит Библий и старых книг.

– Я бы сейчас с удовольствием покурила, – сказала мама, когда мы сидели на крыше. Изо рта у нее шел пар, как будто она и правда закурила.

– А я бы с удовольствием съел марципан, – ответил я, вспомнив тот день в Нэбо с Моной, вкус сахара и миндаля во рту. А потом былые времена, «Серебряные ножницы», Гейнор и шампунь с запахом марципана у раковины.

– Я бы хотела иметь возможность заехать в Пенигройс и съесть кебаб, – сказала мама. – С чесночным соусом. И горой сырого лука.

– Правда?

– Нет, – честно призналась она.

Дни перед Концом угрожали нам обоим.

Вертолет, несущийся по небу в своем огромном уродливом металлическом блеске, дерзкий грохот, разбивающий молчание пустоты. Потом несколько дней ничего не происходило, и бесконечный круг вопросов, мечущихся между мной и мамой, начал успокаиваться.

Но что это значит?

Это значит, что есть люди, и они пытаются…

Пытаются что? Пытаются вернуть все на круги своя?

Я не знаю, Дил. Не знаю.

А вчера раздался новый звук, намного хуже, чем один вертолет. Это был крик, словно целая толпа детей заплакала вместе, будто ветер взвыл во время бури.

Мы в тот момент шли через дальнее поле.

– О нет, – сказала мама, переведя взгляд на дорогу, поросшую мхом и травой.

– Что? Тебе больно?

Это были полицейские машины.

И они промчались мимо, вдалеке, как будто их присутствие в этом мире имело какой-то смысл.

– Черт, – выругалась мама; ее твердое, словно сланец, лицо побледнело и осунулось.

– Что?

– Все возвращается, так ведь? Мир, ка- ким он был. Он возвращается…

Я не хотел спрашивать, плохо ли это. Ведь было очевидно, что да. Но я не ожидал от нее такой реакции. Она выглядела потерянной, ее жизнь превратилась в вертящуюся стрелку компаса, вышедшую из-под контроля. А мама не такая женщина. Она жесткая, сильная и все контролирует.

– Я чувствую, что он надвигается, как Облако, – сказала она и поспешила прочь в направлении озера.

Ровенна

Самое лучшее – это…

Зеленые ростки, пробивающие себе путь сквозь теплую землю.

Закаты над Англси, румяные, как застенчивые любовники.