Mama Lada – Скоровские истории (страница 11)

– Что теперь делать? Капать-то уже нельзя. Смысла нет, раз пациент пьян. Но что-нибудь придумаем.

Измерил артериальное давление пациенту. Послушал сердцебиение. А потом мне на ушко говорит:

– Магнезию по вене болюсом двадцать кубов. И молча вводи. Ничего не говори. Говорить буду я.

Я спросила:

– А давление не скинет?

– Нет. У него 250 лупит.

Набираю магния сульфат. Ввожу достаточно быстро, но не болюсом (болюс, медицинский термин, – относительно большой объём жидкости или дозы лекарственного средства, вводимый внутривенно, быстро, вызывает быстрый ответ). Некоторые знают, как ощущается внутривенное введение магнезии. Тем, кто не в курсе, поясню: становится жарко. Чем быстрее вводится, тем ощущение жара будет сильнее. При быстром введении появляется тошнота, может начаться рвота. Итак. Я ввожу магнезию. Мужику нехорошо становится: красный, как варёный рак, вспотел весь, дыхание учащено. А рядом доктор стоит и говорит:

– Что? Плохо тебе? Так и должно быть. Это я тебя от пьянства кодирую. Специальный укол делаю. Теперь каждый раз, как выпьешь хоть один глоток, тебе так же плохо будет.

В конце инъекции мужика затошнило. Ему тазик принесли под рвотные массы. Перемерив артериальное давление, велев пить минералку и от кровати не отходить ни на шаг («Захочет помочиться – принесите ему ведро»), мы уехали. Официальный диагноз звучал как гипертонический криз.

Примерно через год я вспомнила эту историю и спросила у Сергея Владимировича о судьбе того мужика. Доктор, рассмеявшись, сказал, что мужик этот бросил пить. После «кодировки», какую мы совместно провели, на алкоголь даже не смотрит.

У нас на скорой иногда шутят, что в основном мы лечим добрым словом, наложением рук и крестом животворящим – тем, что на машинах и укладках медицинских нарисован. И доля истины в этой шутке есть.

Сердечная рана.

Студенческие годы. В нашей группе учился один парень – Алексей. Был он «домашним», то есть жил дома, а не в общежитии. Ухаживал за одной девочкой, которая училась на курс младше нас и жила в общежитии. Лёша приходил к ней в гости, если её не было дома, шёл в комнату к одногруппникам и ждал там её прихода. От ребят-то я и узнала эту историю. Случилось так, что Алексей поссорился со своей девушкой. Она его выставила из комнаты, заявив, что между ними всё кончено. Лёха пошёл к одногруппникам в комнату и встретил их на пороге: ребята пошли в магазин за продуктами. Лёху в комнату пустили, сказали:

– Жди! Мы сейчас!

И убежали. Вернулись быстро, минут через 15-20, и застали картину маслом – «Алексий убиенный». Алексей лежал на одной из кроватей и плакал, рядом лежал нож, а в груди у него была колото-резаная рана. Лёша решил убить себя. Но почему- то попытался самоубиться у своих друзей.

И началось. Один побежал на первый этаж к вахтёру, чтобы оттуда вызвать скорую помощь (эра мобильников ещё не наступила). Другой наложил на рану повязку и дал две таблетки анальгина: больше ничего обезболивающего у них не было. Третий метнулся к холодильнику, чтобы холод на рану приложить для уменьшения кровотечения. Из холодного был только кусок замороженного мяса. Его, обернув полотенцем, и положили на грудь.

Скорая приехала быстро. Медики похвалили ребят за расторопность. Оказали уже полный объём помощи, доступный на догоспитальном этапе, велели ожидать милицию и увезли Алексея. За мясо, правда, поспорили немного. Медики, улыбаясь, спросили:

– Мы забираем холод с собой? Ребята возмутились:

– А мы что есть будем?! Лёха перебьётся!

Потом были и милиция с выяснением обстоятельств, и походы всеми задействованными лицами к следователю, поездки в больницу к Алексею и страшные клятвы: «Что бы мы Лёху ещё раз одного в комнате оставили? Да никогда!». Ребята были злы на Лёшу: много хлопот он им доставил. Да и испугались за него очень. Девушка его была расстроена, но её никто не винил за произошедшее. Алексей выжил. Нож пробил перикард, хорошо, что миокард не задел. Леша помирился со своей девушкой, но ненадолго. Вскоре после выписки Алексея из больницы наступили каникулы. И после возвращения на учёбу Лёша с девушкой больше не общались.

Вот такая сердечная рана (во всех смыслах) случилась у студента медицинского колледжа.

Остеохондроз или пневмония?

Есть истории, о которых рассказывают только пациенты и их родственники, но не медики. Потому что стыдно. Стыдно за нашу медицину в общем и за коллег, в частности. Я – медик, и мне стыдно. Но я расскажу.

Было это в начале нулевых годов. Работали по одному медработнику на бригаду. Утро пятницы. К мужчине 72 лет вызвали скорую. Повод – боль в спине. Приехал «опытный фельдшер», с высшей категорией и стажем работы лет 20, не меньше. Осмотрел пациента. Пациент жалуется на то, что спина болит: «Ни согнуться, ни разогнуться», и показывает на заднюю поверхность грудной клетки слева, ближе к пояснице. При пальпации боль усиливается. Фельдшер говорит, что это остеохондроз: «Пейте обезболивающее и обращайтесь к неврологу». Уезжает. Вечером родственники повторно вызывают скорую помощь. Боль усилилась, и родственники хотят, чтобы поставили обезболивающий укол. Приезжает молоденький фельдшер с опытом работы 6 месяцев. Он уже знает диагноз предыдущего, более опытного, фельдшера. Не стал заморачиваться, ощупал спину и дал тот же совет: выпить обезболивающее. Объясняет, что уколы на остеохондроз скорая не ставит. Действительно, обезболивать остеохондроз в то время было запрещено. Фельдшер предлагает пациенту проехать в приёмное отделение больницы, потому что на всех повторных вызовах (повторным вызов считается, если второй раз вызвали скорую в течение 24 часов с момента первого вызова) должна быть предложена госпитализация. Но предупреждает, что с такими «остеохондрозами» в больницу не кладут. Пациент отказывается. Тогда фельдшер берёт отказ от госпитализации и уезжает, но обещает на завтра вызвать терапевта на дом. На следующее утро была суббота. Больной мужчина уже не встаёт с постели. Пришла терапевт из поликлиники, осмотрела пациента и спросила:

– А зачем меня вызвали? Он же умирает. Сегодня и умрёт.

И ушла. Родственники в панике. Снова вызывают скорую, но уже на «умирает». Посылают врачебную бригаду в составе врача и фельдшера. Смотрят пациента. Пациент бледный, пальцы и носогубный треугольник синюшные. Давление низкое, одышка. Жалуется на сильную слабость, чувство нехватки воздуха и боль в спине. И хоть на ЭКГ без патологии, всё равно решили везти как ОКС (острый коронарный синдром). Согласно МЭСам, выполнили все манипуляции. Привезли в больницу. С тем же диагнозом пациент был госпитализирован в реанимацию, где в течение часа он и скончался. На вскрытии была обнаружена пневмония с плевритом.

Потом был «разбор полётов», где выяснились некоторые вещи:

Не был собран в полном объёме анамнез (история заболевания). Оказывается, что температура и кашель у пациента были в течение четырёх дней, но за медпомощью он никуда не обращался. Появление боли с предыдущим заболеванием «простудой» родственники никак не связали, а медики не спросили.

Лёгкие у пациента никто не выслушивал – так заявили родственники. Вполне возможно, что это правда. Меня там не было – утверждать не могу. Но, судя по результатам вскрытия, половина лёгкого не дышала, значит, ухом можно было услышать.

В приёмном отделении не был сделан рентгеновский снимок лёгких. В тот день не было рентгенлаборанта – заболела, а другого человека на дежурство в субботу не нашли.

В то время у нас ещё проводились собрания с разбором «косяков» коллег, чтобы другие их не повторяли. Тогда-то я и узнала про эту «триаду». Как-то так получилось, что в колледже об этом нам на занятиях по терапии не рассказали (нам много чего на «терапии» не рассказали, но это уже другая история).

Не всем этот урок пошёл на пользу. Но я очень хорошо уяснила, что надо больных смотреть полностью, выспрашивать всё, не идти на поводу у чужого мнения. И запомнила про «триаду».

По прошествии нескольких лет я приехала на вызов в рабочее общежитие к молодому мужчине. Зима. Вечер. Повод к вызову – высокая температура. На адресе узнала, что мужчина находится здесь в длительной командировке, работает на стройке монтаж- ником-высотником. Сегодня днём появился кашель, вечером поднялась температура. А тут ещё бок слева заболел. Вызвали скорую. Осматриваю. В легких дыхание нормальное. Но про «триаду» я помню. Говорю:

– Собирайтесь в больницу. Будем там исключать пневмонию.

Привезла. Отвела в смотровой кабинет и пошла терапевту больного передавать. В тот вечер дежурным терапевтом была пожилая женщина. Она уже несколько лет была на пенсии, но дежурства суточные брала. Рассказываю ей про пациента. А она говорит:

– В общем, всё ясно. Командировочный, значит, алкаш. И пьёт каждый вечер. А бок болит – так это печень от пьянства. При чём здесь пневмония? За один день пневмония не разовьётся.

Я немного в шоке. Не видя человека, такие диагнозы ставит. Видать, совсем устала. Говорю:

– На алкоголика не похож. Болит не живот и не в правом подреберье, а слева, в грудной клетке. И ослабление дыхания есть. И – до свидания. Я СВОЙ диагноз озвучила.

Про дыхание вру нарочно, чтобы послушала хоть лёгкие. Уезжаю несколько обеспокоенная судьбой мужчины. Я, конечно, знаю, что с моим диагнозом в приёмнике просто обязаны сделать рентген лёгких и взять общий анализ крови, но всё же. Через пару часов звоню в приёмное отделение, чтобы узнать судьбу больного. Пневмония подтвердилась, но пациент отказался от госпитализации. Сказал, что домой его сегодня отвезут и лечиться он будет в своей, «нормальной», больнице. До дома ехать 4 часа. Думаю, что дежурный терапевт озвучила ему то же самое, что и мне. А мужчина решил, что с таким отношением к нему лучше уж домой уехать.