Малькольм Лаури – Услышь нас, Боже (страница 24)
– И эта паника, Коснахан, наверняка вызвана тем обстоятельством, что ты не знаешь, как попросить по-итальянски бокал вина. Скажешь, нет?
– Что-то вроде того, Драмголд, что-то вроде того.
– Или, вернее, хотя ты способен на строгое «vino rosso, per favore»[90] в винной лавке или траттории, ты боишься, что здесь тебе принесут целую дорогую бутылку, которая тебе не по карману.
Если по правде, он не знал и как попросить по-итальянски стакан молока, хотя его бабушка родилась на Сицилии, но, когда на веранде возник официант с этим несчастным стаканом и растерянно огляделся по сторонам, Коснахан прочистил горло, набрался храбрости и пробормотал что-то наподобие: «Nel mezzo del cammin di nostra vita mi ritrovai in…»[91] – одну из немногих фраз, какие знал по-итальянски (и уж точно единственную из Данте).
Выдвинув столь необычное обоснование своего присутствия на этой веранде, Коснахан стал ждать прилива уверенности, однако ждал напрасно. То и дело поглядывая на книгу, которую совершенно сознательно положил на стол перед собой, он уже начал бояться допивать это грешное молоко, ведь тогда надо будет расплачиваться, что неминуемо повлечет за собой новое испытание – также лингвистического характера, – поскольку придется снова заговорить с официантом, который уже сейчас бросал на него странные косые взгляды.
К тому же он, Коснахан, будет платить не только за выпитое молоко (так же как человек, покупающий книгу, платит не за обложку и блок бумаги, а за ее содержание, так сказать, пищу духовную), но и за удачное расположение ресторана «Тарпейская скала» на улице Венето, не говоря уже о трех других ресторанах на остальных трех углах перекрестка с улицей Сицилия с
– И все-таки, Коснахан, неспособность освоить даже элементарные основы большинства иностранных языков удивительна для человека, чье подсознание, по идее, должно вмещать в себя все сокровища гэльской литературы и чья родословная если и не восходит напрямую к Оссиану, то…
– Да, Драмголд! Да! И поэтому я иногда сомневаюсь, точно ли я человек. Ta dty lhiasagh dty ghoarn![92]
– Твоя награда в твоих руках…
Коснахан поднял упавшую на тротуар книгу и, украдкой глянув в сторону официанта, выскользнувшие из нее бумаги. Поправил суперобложку и, напустив на себя важный вид, принялся рассматривать фото на тыльной ее стороне; там было то же лицо, что сейчас отражалось в оконном стекле, только без выражения угрюмой паники. Человек на снимке казался счастливым – вот верное слово – и выглядел гораздо моложе, хотя фотография сделана всего полтора года назад. «Сингапурский ковчег». Не самое удачное название. Артур мог бы придумать что-нибудь поинтереснее. На лицевой стороне супера был изображен капитан торгового судна, с отвисшей от изумления челюстью, так что трубка у него вывалилась изо рта – и неудивительно! – ведь на палубе прямо под капитанским мостиком, над которым летели белые брызги пены, стоял здоровый молодой слон. Вокруг парохода вздымались штормовые волны…
Коснахан вгляделся в лицо на фотографии. Его немного смущало ощущение разницы между снимком и оригиналом, когда сам себя не узнаешь. Ему даже стало как-то не по себе под пристальным взглядом человека на снимке. Как будто это не он, а молодой Эмануэль Сведенборг[93] или кто-то другой, в более легком и радостном настроении. Однако нынешним вечером Коснахан не сумел заново ощутить счастливый настрой, что пронизывал этот кадр, и соотнести себя с человеком, изображенным на снимке, – моложавым мужчиной лет тридцати пяти, загорелым, подтянутым, в одних плавках, под руку с красивой, веселой, немного растрепанной девушкой в шортах и майке. Девушка улыбалась и держала перед камерой усатого кота, очень похожего мордой на Теодора Рузвельта… Чета Коснахан на острове Нантакет, было написано под фотографией, с Молчаливым Лимоном.
Опубликовано в издательстве «Артур Уайлдинг и К». Продано более 30 000 экземпляров. Так было указано на клапане суперобложки.
Это тоже была идея Артура – с фотографией на обложке, – размышлял Коснахан, и снимок Артур сделал сам, и он же дал имя их тогда еще безымянному новому коту. В тот раз, когда прилетел на уик-энд на Нантакет, чтобы помочь им с Лави вычитать гранки. В полночь, борясь с последствиями ошибочного решения, что датское пиво не даст им уснуть, Коснахан сказал: «Бога ради, давай почитаем что-нибудь другое кого-нибудь другого!» – и Арт не глядя схватил с полки книгу, какую-то старую биографию, и замогильным голосом прочел вслух: «В молодости мне частенько попадался на глаза траурно-черный парик герцога Брауншвейгского: он тащился по узким коридорам ночных ресторанов, среди горячих запахов газа, пачулей и пряностей. У Биньона на одном из диванов передо мной предстал Молчаливый Лимон, пожиравший гусиный паштет…»[94]
Именно в эту секунду через полуоткрытое окно в дом проник тогда еще безымянный кот, прыгнул прямо на плечо Артура и с тех пор стал называться Молчаливым Лимоном.
И теперь Коснахан вдруг затосковал по коту. Где он сейчас, чем занимается? Может быть, именно в эти минуты – хотя затруднительно рассчитать разницу во времени с Нантакетом – он перекусывает перед ужином, прежде чем провести ежевечерний осмотр швартовых канатов на пристани и заскочить в «Таверну на топях», хотя они с Лави частенько выдумывали для него специальные кошачьи заведения вроде баров «Коготок», или «Крысобой», или даже Мяузея современного искусства, когда им представлялось, что он совершал дальние походы до самого Нью-Йорка. Или, может быть, Молчаливый Лимон, считавший себя котом Лави и преданный ей беззаветно, последовал за ней в летний театр, где она играет в нынешнем сезоне, очаровал всю театральную труппу и даже получил роль в спектакле.
– Успех! – Коснахан раскурил трубку.
Было в этом изначально что-то неправдоподобное и пораженческое, как будто – тут ему вспомнился сон, приснившийся прошлой ночью, – все три сезона спектакля каким-то образом уместили в один субботний утренник. Но штука в том, что за полгода продажи «Сингапурского ковчега» так и не вышли за пределы обозначенных тридцати тысяч, причем бóльшая часть экземпляров была продана в первые несколько месяцев и в основном – в самые первые недели. Подобный успех, напоминавший этакое землетрясение, которое, пока ты успеваешь привыкнуть к грохоту и редким ударам, уже затихает, сменяется дрожью и мелкими толчками, вероятно, был для Артура рутиной. Но не для Коснахана. Его работа полностью остановилась. С тех самых первых недель после выхода книги он не написал ни строчки.
В первом издании было несколько хвалебных отзывов, в том числе от именитых писателей, ведь они, занятые своими угрюмыми распрями в кругу серьезной литературы, часто склонны весьма доброжелательно относиться к юмору, порой даже к плохому, видимо полагая, что плохой юмор все равно лучше, чем вообще никакого. Однако для четвертого издания – именно это четвертое издание и лежало сейчас перед ним – партнер Артура, изначально принявший книгу без особых восторгов, настоятельно предложил новый ход: ему хотелось создать впечатление, что книгу приняли не только в интеллектуальной среде (подобные аномалии, как известно, случаются с произведениями легкой литературы, а также с комиксами и кинофильмами), но и в среде так называемого массового читателя, от Гонолулу до Северного полюса. Поэтому для анонсов он взял цитаты из более популярных панегириков.
Чтение этих последних панегириков вызывало у Коснахана причудливое душевное волнение, словно стоишь в зеркальном коридоре и смотришь на бесконечные отражения; как будто все эти рецензии не просто были написаны тысячи раз на тысячи других книг, но, глядя на них в приложении к себе, на миг ощущаешь себя вечным писателем, вечно сидящим в вечном городе и вечно читающим одни и те же хвалебные отзывы, от которых всегда получаешь одно и то же вечное удовольствие, смешанное с благодарностью, болью, печалью, умилением, тревогой и прекрасным тщеславием; с другой же стороны, у него быть не должно таких ощущений, потому что, хотя и пресыщенный многочисленными похвалами, он читал все рецензии на свою книгу – или, как в данном случае, выдержки из рецензий – всегда как будто впервые, и в противовес предыдущим размышлениям у него возникали вопросы: точно ли столь необычные наблюдения уже появлялись в рецензиях на какие-то другие книги? Может быть, вопреки всем тревогам, его случай действительно уникален? «Чистая радость, – прочитал он теперь. – Если вам нравится смесь Джозефа Конрада с Элджерноном Блэквудом, тогда Коснахан – ваш автор». «Смесь раннего Конрада и Вудхауса в его самых смешных проявлениях… искрометный юмор… я буквально рыдал от смеха!» – писал другой щедрый на похвалу рецензент. «Яркое, звонкое повествование», – заявлял третий. «Представьте себе сочетание Джека Лондона, Джеймса Стивенса и Джеймса Оливера Кервуда с хохочущим О’Нилом в придачу, и вы получите Коснахана!» – добавлял четвертый. «Тонкий юмор – с грубоватым матросским оттенком – настоящее чудо!» – высказывался пятый. Последний из рецензентов, человек явно великодушный, которого никак не заподозришь в том, что он не удосужился прочитать начало, писал, что «в конце книги нас ждет редкий по проницательности философский пассаж». На другом клапане суперобложки – то ли как указание на беспристрастность издателей, то ли просто по ошибке, то ли партнер Арта все-таки не удержался от искушения процитировать лаконичную подпись к фотографии Коснахана в литературном обзоре «Тайм» – стояло прямолинейное и явно необоснованное заявление: «Джамбо[95] в Аравийском море». Впрочем, рядом имелась зеленая отрывная закладка с текстом: «Весь мир читает нового и величайшего юмориста Америки! Кенниш Драмголд Коснахан! «Сингапурский ковчег» уже переведен на несколько языков, в том числе на итальянский, французский, немецкий, шведский и т. д.».