Маленка Рамос – Тайна дома Морелли (страница 53)

– Ты меня сейчас задушишь, Люсьен. Убери руки…

– Да, я вас задушу, если вы не прекратите говорить глупости. Впрочем, умереть – лучший способ узнать всю правду.

Люсьен подтолкнул ее к кровати, и Мэри Энн повалилась навзничь. Он подошел к окну, окинул взглядом сад сквозь узенькую щель между штор и вздохнул.

– Будьте благоразумны, мадам. Отныне вы знаете: я не собираюсь обижать вашу дочь. Она – часть меня, как некогда ваш супруг. Все остальное не ваше дело. Когда-нибудь ваши сомнения рассеются. Копите силы на будущее. А вот молиться не стоит, это вам не поможет.

– Что ты имеешь в виду? Что должно произойти?

Люсьен заговорщицки улыбнулся. Приблизился к кровати и навис прямо над ней. Мэри Энн показалось, что она уплывает, что тело ее невесомо, что в мире не осталось ничего, кроме его присутствия и этих глаз, которые внимательно за ней наблюдают. Он склонялся все ниже, его губы коснулись ее уха.

– Я люблю вас, мадам. Люблю по той простой причине, что вы были чревом, которое в течение девяти месяцев вынашивало мое потомство. Нет, не надо мне возражать… У вас есть много причин благодарить меня, я бы даже сказал, слишком много… Не обманывайте мое доверие, иначе мне придется отнять у вас то, что вы больше всего любите, и вы познаете такую безумную и беспощадную боль, что предпочтете быть мертвой, нежели живой. Не стоит мною пренебрегать. Не заставляйте меня сделать это. Ваш доктор, ваши сестры… Вам есть что терять. Со временем вы многое поймете.

– Ты мне угрожаешь? – спросила она с ненавистью.

Он прикрыл глаза и улыбнулся.

– Ну что вы. Всего лишь предупреждаю.

40

Прошло три дня и три ночи, пока в толщах земли, которой будто бы ни разу не касалась ничья рука, лопата Алана не наткнулась на что-то твердое. Три дня кряду Алан и Джим, сменяя друг друга, работали без перерыва до полного изнурения. Сначала образовалась канава, достаточно глубокая, чтобы спрятать труп – а может, и два трупа. Затем канава превратилась в полноценную траншею. Они копали так глубоко, что в конце концов понадобилась железная лестница, чтобы спускаться и подниматься. Иногда они теряли надежду, потому что им ничего не попадалось, хотя в глубине души оба понимали, что следует продолжать начатое.

В продолжение этих трех дней ничего особенного не случалось. По крайней мере в доме сестер Морелли. А вот в городе все было наоборот. Амелия отправилась к Роберту, чтобы пожить у него, и в итоге выяснилось, что новый виток отношений пастора с Дэнни вовсе не главный источник проблем. Каждый день, когда пастор входил в церковь, там уже поджидали шестеро или семеро, а то и больше, прихожан, которым не терпелось немедленно рассказать ему о своих странных снах, ночных кошмарах и видениях, которые их преследовали. Пойнт-Спирит охватила эпидемия ночного безумия. Многие сказывались больными или просто-напросто запирались в домах, отказываясь принимать пищу и выходить наружу, чтобы ехать на работу. Тем же, кого не коснулись странные происшествия, выпало на долю выслушивать жалобы и бредовые идеи членов семьи. На церковных собраниях прихожане утверждали, что кое-кто из соседей блуждает по городу подобно лунатикам. Другие выскакивали с дикими воплями из дома, будто сам дьявол гонится за ними по пятам, а спустя несколько часов их обнаруживали в каком-нибудь удаленном уголке города, причем большинство утверждало, что их преследуют. Клиника доктора Фостера была до отказа набита людьми с нарушениями психики, потерявшими сон от мании преследования или жутких видений. Палаты небольшого больничного корпуса превратились в укрытие для больных и членов их семей. Пришлось закупать кровати, нанимать новый персонал, проводить реорганизацию, чтобы дать прибежище неожиданно большому наплыву страждущих. Как-то раз, выйдя с работы, Алан заметил посреди дороги костлявую и сгорбленную фигуру Тома Колера, плотника. На нем были только трусы-боксеры и халат. Увидев Алана, Том рысью преодолел разделявшее их расстояние и заключил его в объятия.

– Я умею летать, – сообщил он, поднял руки и помахал им в воздухе. – Я улечу от этой зубастой фиговины. Представляете: с зубами, но без крыльев. Крыльев-то у нее нету, ха-ха!

В первый миг Алан подумал, что малый напился в стельку. Однако перед ним был еще один случай лунатизма. Алан проводил Тома Колера до дома, но и по дороге тот пару раз пытался взлететь. Было очевидно, что бедняга спит.

А взять двадцатилетнюю Табби Лу, про которую судачил весь город. Заветным желанием этой девушки было стать моделью и уехать в Нью-Йорк. И вдруг за неделю Табби поправилась ни много ни мало на шесть кило и чуть не рехнулась. Никто толком не знал, в чем причина столь стремительного набора веса у будущей модели, следившей за собой с величайшей тщательностью. И вот как-то ночью мать застукала красотку перед холодильником. Та спала, как сурок, но при этом сметала с полок все, до чего дотягивались руки.

Мэр города Джулиус Моррисон не находил себе места. Как, черт возьми, объяснить эпидемию, которая обрушилась на жителей города? Даже шерифу Ларку не удавалось утихомирить старого дурня, утратившего какие-либо признаки здравого смысла, и оградить его от обуревавших весь город слухов. Через неделю предстоял традиционный праздник начала года, а этого типа куда больше беспокоила прибыль от мероприятия, нежели пара десятков полубезумных горожан, блуждавших ночами по коридорам клиники, вздрагивая от малейшего шороха.

Впрочем, речь шла не о паре десятков жителей. Пострадавших было куда больше. Они-то и беспокоили Алана, потому что отказывались лечиться или хотя бы признать, что с ними что-то происходит. Иной раз, проходя по улицам, чтобы забрать машину и вернуться к Мэри Энн, или заходя в магазин купить что-то из еды, он замечал эти мелкие признаки психического нездоровья: нервный тик, вызванный недостатком сна, темные круги вокруг глаз, тревожность, агорафибию или повышенную раздражительность.

И наконец, Джим. Его лунатизм продолжался. Как-то посреди ночи он проснулся в ванной. Но это еще полбеды. В следующий раз Алан обнаружил его на качелях Пенни: тот как ни в чем не бывало раскачивался прямиком над пропастью, которую они собственными руками вырыли в саду. Доктор чуть со ступеней не скатился, устремившись ему на помощь: Джим запросто мог загреметь на дно ямы, свалившись с узкой деревянной дощечки, и переломать себе ноги, а то и голову разбить.

Алан подозревал, что во всем виноват стресс: происходящее непосильно для психики человека, не имеющего непосредственного отношения к событиям. Тем не менее эти события полностью захватили Джима, потому что так или иначе касались Элизабет, которая тонко и умело прибирала его к рукам, что не укрылось от глаз Алана. Эта девочка – а на самом деле вовсе не такая девочка, как могла показаться на первый взгляд, – с каждым днем становилась все более зрелой и женственной, хотя через несколько дней ей исполнялось всего семнадцать. Застенчивость подростка уступала место острой женской смекалке. Алан украдкой за ней наблюдал, когда все собирались в гостиной или садились за ужин или обед. Эти посиделки очень полюбила Карлота: сковородки и кастрюльки успокаивали постоянно одолевавшую ее тревогу. Под руками Карлоты рождались изысканнейшие блюда. Она с удовольствием готовила для всей компании, а затем принимала комплименты. В остальном же она не менялась. Обычная холодная полуулыбка. Преисполненный достоинства и гордости кивок. Карлота оставалась верна себе и, несомненно, останется такой до конца жизни.

Так или иначе, с каждым днем Мэри Энн становилась все сильнее и крепче. Она ежедневно навещала могилу дочери и мужа, где проводила время до полудня. Ночью засыпала мгновенно без всяких таблеток. Алан был чрезвычайно доволен ее состоянием. Мэри Энн преобразилась, в ней проснулось нечто чувственное, сладострастное. Год за годом, живя как во сне, она оставалась неприкаянной тенью, однако настало время уступить место другой женщине, уверенной в себе и эмоциональной. Каждую ночь она отдавалась ему со страстью, которую невозможно было описать.

Томми Нортон и Дэнни Колеман были единственными счастливчиками, которые отделались легко. Томми через несколько дней переехал к своей коллеге Элен – сам Ларк сообщил как-то вечером, попивая с Карлотой кофе, что у парня вроде бы все позади. Дэнни больше не боялся, когда наступала ночь, и он отправлялся спать. Амелия читала вслух какую-нибудь книжку, пока мальчик засыпал, а днем Дэнни всюду сопровождал Роберта, куда бы тот ни направлялся. Он любил бывать в церкви, ему нравилось листать книги по психологии и религии, которые хранились у Роберта дома. За ужином он то и дело приставал к пастору с вопросами про Бога и Библию. В эти мгновения Амелия понимала, почему Дэнни отлучался из дома повидаться с отцом. Его влекли тайны, о которых Роберт рассказывал со своей кафедры. Все, чего мальчик не понимал, в чем сомневался, обрушивалось на пастора в виде шквала вопросов. Роберт посмеивался, когда Дэнни смотрел на него, ожидая однозначного и быстрого ответа, а затем принимался отвечать, и зачарованный мальчик не сводил с него глаз. Амелия замечала особый огонек в глазах этого ребенка, чей интеллект значительно превосходил средний уровень, не говоря уже о восприятии жизни и способности любить. Она не знала, что это – гены или просто каприз судьбы, но так или иначе Дэнни всегда можно было обнаружить на последнем ряду скамеек, и началось это задолго до того, как он узнал, что тот, кем он так безмерно восхищается, на самом деле – его родной отец.