Максин Чан – Восьмая личность (страница 92)

Я смотрю вверх в поисках птиц, не чувствуя души матери. Где же они? Куда они улетели? Каждая из них — история, истина, завещание против забвения, против боли, против потери моей любимой матери. Я плотно закрываю глаза и пытаюсь представить одну из множества, что я фотографировала за долгие годы, — в надежде, что воспоминание каким-то образом заставит прилететь какую-нибудь птицу, — и в моем сознании, как слайд-шоу, быстро сменяются образы.

В конечном итоге сознание останавливается на фениксе, хотя в реальной жизни я эту птицу никогда не встречала. Я воспринимаю это как знак, ниспосланный мне матерью. Феникс наполняет мое сознание свободой, как оркестр — концертный зал симфонией любви.

«Не заставляй ее ждать», — говорят Паскуды.

Омертвевшая и покинутая, с пустым телом, пропитанным горем, я разжимаю руки. Голоса тихо мне нашептывают:

«Прыгай, ты, чертова плакса».

Глава 75. Одинокий гусь

Ду Фу.

 孤雁不饮啄  飞鸣声念群  谁联一片影  相失万重云  望尽似犹见  哀多如更闻  野鸭无意绪  鸣噪亦纷纷  gū yàn bù yǐn zhuó  fēi míng shēng niàn qún  shuí líng yī piàn yǐng  xiāng shī wàn chóng yún  wàng jìn sì yóu jiàn  āi duō rú gèng wén  yě yā wú yì xù  míng zào yì fēn fēn  Дикий гусь одинокий не ест и не пьет,  Лишь летает, крича, в бесприютной печали.  Кто из стаи отставшего путника ждет,  Коль друг друга они в облаках потеряли?  Гусю кажется: видит он стаю, как встарь,  Гусю кажется: где-то откликнулась стая.  То ворона, пустая, бездумная тварь,  Только попусту каркает, в поле летая[37].

Глава 76. Дэниел Розенштайн

— Дженнифер сказала, что я найду тебя здесь, — говорю я.

— Дженнифер?

— Дженнифер, Джен. С собрания.

Джон поднимает свой стакан и отпивает, отказываясь смотреть мне в глаза; взгляд у него обреченный и потерянный, рассеянный.

Подходит бармен.

— Что будете пить? — спрашивает он.

— Диетическую колу, — говорю я.

— Две, — говорит Ветеран. — Только в мою добавьте виски.

Я сажусь, не удосужившись снять куртку.

— Рановато, тебе не кажется?

— Зависит от того, что для тебя рано.

Я смотрю на часы на стене: одиннадцать утра. Вчера под действием угрызений совести мною было принято решение, и я воспользовался окном в своем расписании, чтобы отловить Джона. Ловчий, сокольник, друг.

— Значит, вот какие дела, да? — с вызовом говорю я.

— Все, Дэниел, именно так и выглядит.

Мы молча пьем свои напитки. Я представляю, как мой чертенок сговаривается с пьяным, получившим свободу и готовым куролесить чертенком Ветерана.

— Еще виски! — кричит он, хлопая ладонью по стойке. — Двойную порцию.

— Возвращайся, — говорю я, — через пару часов собрание. Пойдем вместе.

Ветеран чокается со мной.

— Не могу, — говорит он, не отрывая взгляда от стакана.

— Нет такого слова, — говорю я.

Он поворачивается ко мне, слегка покачиваясь, кладет руку мне на колено.

— Знаешь, я думал, у меня получилось. Всего один стаканчик, говорил я себе. Просто чтобы снять напряжение. Я думал, что мне ничего не грозит. Потом один стаканчик превратился в бутылку. Потом телефонный звонок. Два десятка. Кокс. Ты не поверишь, как быстро я снова погрузился в это. Глубоко.

Он вытягивает руку. В доказательство трясучки.

Я кладу руку ему на плечи, вспоминая, как мы сидели вместе и рассказывали друг другу о своих боевых победах и поражениях, и чувство стыда растворялось, потому что мы были не одиноки в своей борьбе.

— Прости, Джон, что не перезвонил тебе, — говорю я, неожиданно падая духом. — Я себя не оправдываю, но у меня голова была занята другим. Я расстался со своей пассией.

— Сочувствую.

За годы мы своими разговорами оттаскивали друг друга от края в части наших болезненных утрат. Он был олицетворением директив из Большой книги для АА[38], его излечение было стойким и прочным. Он воспринимался как человек величайшей принципиальности, чей мост в нормальную жизнь оставался надежным и непоколебимым.

— Твой чертенок пытается убедить тебя, что у тебя больше нет зависимости? — спрашиваю я.

— Что-то вроде того, — говорит он и тянется за сигаретой.

— Одного стаканчика всегда мало, — говорю я. — Твой чертенок врет.

Ветеран смотрит мне в глаза и кивает.

— Ну, ты сам все это знаешь, да, Дэниел?

— Ты прав, Джон, — говорю я, вставая. — Ты прав.