Максин Чан – Восьмая личность (страница 46)

— Боже ты мой.

Я слышала о таком: рабство наших дней, когда миллионы человеческих существ, обычно женщины и девочки, ежегодно продаются и покупаются. Я читала об этом, видела репортажи в новостях. Торговля людьми для секс-услуг — это наиболее быстро развивающийся криминальный бизнес.

— Шон что-нибудь говорил? — спрашивает Элла.

— Он как-то сказал, что Навид хочет более широко использовать девочек.

— Надо это остановить. А для этого найти какую-нибудь улику, которая поможет арестовать Навида. Мы соберем доказательства, которые покажут, что девочек эксплуатируют, завлекают ложными обещаниями и продают. Некоторые из этих девочек несовершеннолетние. Мы обязаны это сделать, Алекса, иначе…

— Иначе? Проклятье, Элла, я не верю своим ушам! Я же говорила тебе не лезть в это, я же говорила тебе, что не надо там работать! А теперь ты подвергаешь опасности всех нас, в том числе и Грейс. И только потому, что тебе захотелось побольше заработать. Черт побери, ты живешь так, будто не существует ни вчера, ни завтра! — кричу я.

Она оглядывается, словно проверяя, не остались ли следы Грейс.

— Знаю, — говорит она многозначительно, — ты права. Но мы можем что-то изменить, помочь этим девочкам. Защитить Грейс. Пожалуйста, Алекса, ты мне нужна.

Молчание.

— Ты до черта эгоистична, — говорю я, давая слабину.

Выражение на лице Эллы подавленное, и это рвет мне сердце.

«Господи, ну ты и вляпалась. Что нам делать?» — спрашивает Стая, почуяв мое настроение.

Меня на мгновение охватывает радость от того, что у меня в жизни есть любимое дело, фотография. Я знаю, что она помогает мне оставаться честной. Сосредоточенной. Здравомыслящей. Как и Элла, я могла бы рисковать, компрометировать себя, чтобы унять свою боль. Я могла бы лгать, обманывать, насильно заставлять людей делать то, что я хочу. Но в отличие от Эллы я сделала все возможное, чтобы не стучаться в опасные двери, считая, будто сексуальность послужит на пользу моей алчности.

«Дыши, — говорит Онир, — ты слишком сильно себя накрутила».

Вся дрожа, я пытаюсь не судить Эллу, но у меня это плохо получается. Я отворачиваюсь. Я злюсь по одной простой причине: я чувствую себя беспомощной, Элла игнорирует меня, ее отказ слушать меня и думать не только о себе вызывает у меня обиду. Мне же хочется вернуть ее к прежней жизни. Во мне теплится надежда на то, что она станет использовать свое тело по-другому — не ожидая чьего-то разрешения — и найдет себе надежное место в мире.

Элла хватает с кровати щетку, вырывает один из пластмассовых зубьев.

— Ты должна знать и еще кое-что, — говорит она. Ее нога дергается, как пойманный заяц. — Некоторые девочки из того дома младше Грейс. Им, наверное, девять или десять.

Я вдруг представляю Пой-Пой. В голубых шортиках с кружевной отделкой. С голыми ногами, покрытыми гусиной кожей от холода.

«Я не глупая, и не называй меня Бритни».

У меня кружится голова. Во рту появляется металлический привкус. Надо было предвидеть, что это случится, думаю я. Это я глупая, а не она.

Вечер. Я в ошеломленном спокойствии брожу по окрестностям. Мои подмышки промокли от пота, сознание настойчиво требует реорганизации, чтобы смириться с нашей ужасной ситуацией и сосредоточиться на ней. Я пинаю колесо какой-то машины, отчасти надеясь, что заорет сигнализация. Ничего не происходит. В голове звучат слова Эллы: «Но мы можем что-то изменить… Пожалуйста, Алекса, ты мне нужна».

Все это происходит на самом деле, говорю я себе, переходя улицу к воротам, к плотной живой изгороди, где отдыхает одинокий дрозд. Я останавливаюсь на достаточном расстоянии, чтобы не спугнуть птицу.

— Ты сегодня принес с собой душу моей мамы? — спрашиваю я.

Дрозд смотрит на меня. Его бархатистый клюв и круглый глаз неподвижны.

— Если принес, — говорю я, — то передай ей, что со мной все в порядке. Мы со Стаей будем осторожны. Обещаю.

Тишину улицы вдруг разрушает нежная песнь. Мелодия черного дрозда безупречна, она ласкает мне слух и наполняет меня спокойствием. Он, как эксгибиционист, поднимает крыло, балансируя на тонюсенькой веточке.

«Я ценю свой сад скорее потому, что он полон черных дроздов, а не потому, что там растут вишни, и я со всей прямотой отдаю птицам плоды за их песни…»[23]

В детстве я чувствовала себя очень неуютно, когда меня видели. Под «видели» я подразумевала то, что мне приходилось общаться с другими и иногда делать то, что я делать не хотела. Люди чего-то ждали от меня, а я не могла или не хотела соответствовать их ожиданиям. Когда совершалась ошибка или когда произносились неправильные слова, во мне спиралью раскручивалось отвратительное чувство неловкости. Иногда это означало, что меня считают забавной или желанной, и мне приходилось терпеть неуместные прикосновения. Такие моменты были худшими последствиями того, что меня видят. Я пыталась стать невидимой, прокрадывалась в уголок, говорила тихим голосом. Истина о том, кто я есть и что я чувствую, благополучно маскировалась и оберегалась всеми личностями, что прятались внутри.

Вспышка.

— Давай поиграем в прятки, — говорит моя мама, излишне жестко сжимая мою руку.

— Я прячусь первой, — настаивает она, в ее глазах отражается легкое безумие.

Я слышу, как наверху отец хлопает дверью. Мы обе вздрагиваем.

Мама улыбается.

— Считай до двадцати, потом иди меня искать, — шепчет она.

Вспышка.

Я закрываю ладонями глаза.

— …восемнадцать, девятнадцать, двадцать. Я иду искать! — кричу я.

Я ищу за шторами в столовой, под вешалкой для пальто, под кухонным столом, на террасе, за диваном…

— Нашла! — кричу я.

Мама целует меня в щеку.

— Умница, — говорит она, не сводя взгляда с двери. — Теперь твоя очередь, только спрячься, чтобы подольше. Послушай, у меня для тебя есть «Цыпленок Цыпа». Почитай. А теперь прячься. Только не выходи, пока я не найду тебя. Договорились?

— Договорились, — соглашаюсь я. Где-то внутри у меня возникает чувство неловкости.

Тик-так.

Тик-так.

Когда мама вернулась, я спала на дне своего шкафа. Я видела ее попытки спрятать фиолетовый синяк на щеке. Ее разбитая щека кровоточила.

— Вот ты где, — сказала она, силясь улыбнуться. — Умница.

Вспышка.

Думаю, требуется много времени, чтобы стать по-настоящему видимой в присутствии других. Полагаю, это одна из причин, почему я направила фокус наружу — когда я стала наблюдателем, мой фотоаппарат превратился в отвлекающий элемент, который позволял людям видеть что угодно, только не меня. Я оставалась невидимой, однако ухитрялась видеть все. Раньше я обретала безопасность в том, что была невидимой, сейчас я же понимаю, что это дорого обошлось мне — ведь если ты без голоса или невидим, ты становишься легкой добычей.

Глава 29. Дэниел Розенштайн

Я жду своей очереди к гребаному тренажеру. На моей груди, как мишень, выделяется пятно холодного пота. Мое сердце стучит в ритме барабана ашико. Вокруг меня разгоряченные тела усиленно наращивают мышцы, растягиваются, укрепляются и напрягаются — на их лицах написана решимость. Сегодня моя энергетика чувствует себя хорошо. По моим ногам и рукам разливается благодатная боль после поднятия тяжестей и долгой пробежки. Я стою в ожидании, и мои мышцы медленно остывают.

Взяв бумажный стаканчик, я наливаю в него охлажденную воду и выпиваю. Движения гребца на тренажере распыляют мою концентрацию. Мое дыхание постепенно успокаивается.

— Дэниел! — неожиданно слышу я и поворачиваюсь.

Я не сразу понимаю, что это Ветеран.

— Привет, старина, — говорю я, и во мне сразу растет тревога. Здесь, за пределами реабилитации, наши отдельные миры сталкиваются и привносят неловкость. — Ты тоже член клуба?

— Вступил месяц назад, — отвечает он.

Я беру еще один стаканчик — наклоняюсь, наливаю воду и пью.

— Жажда? — говорит он.

— Жарко, — отвечаю я.

Я замечаю, как поблескивают капельки пота у него на лбу. Белое полотенце, наброшенное на его шею, напоминает шарф. Потрудившиеся бицепсы обтянуты эбонитовой кожей, ноги крепко стоят на земле после приседаний. Из него так и сочится уверенность, порожденная многими годами бравады и тщательного ухода за собой. Я втягиваю живот и упираю руки в разжиревшие бока.

— Я хочу попариться, ты как? — спрашиваю я.

— Я домой, — говорит он. — Может, в другой раз?

Я киваю, меня охватывает смесь облегчения и обиды. Он вытирает ладони о синие шорты. Однако в тот момент, когда он поворачивается и идет прочь, я чувствую себя брошенным — такое знакомое ощущение — и жалею, что он не сказал «да».

В парной трое мужчин обсуждают планы на вечер. Их бедра обмотаны полотенцами. «Гориллы в тумане». Один из них, заросший волосами, подвигает толстые ноги, чтобы пропустить меня, кивает и не без усилия втягивает носом горячий воздух, насыщенный парами мяты, хвои и эвкалипта.

Я сажусь на полок и откидываюсь назад. Натрудившиеся мышцы расслабляются, мята в воздухе раскрывает мне грудь. В голове постепенно появляется легкость, меня отпускает напряжение прожитого дня. Мысли устремляются к Кларе. Я вспоминаю, как она танцевала в тот вечер, когда мы познакомились, как вздымалось ее платье из красной тафты, как мелькали ее туфельки, как мужчины и женщины, собравшиеся в зале, с благоговением наблюдали за ней. А потом был тот поцелуй, первый из многих… «Я скучаю по тебе, любимая. Сюзанна считает меня глупцом. Убогим старым глупцом. Она считает, что влюблена…»