Максимилиан Жирнов – Именем Революции (страница 60)

Наконец оружейники закончили загрузку снарядов и закрыли орудийные отсеки.

— Машина готова к вылету, Алексей Васильевич! — отрапортовал Фернандо и добавил: — Вы имеете право отказаться…

— Не имею! — жестко ответил я, уже сидя в кресле. — К запуску!

— Есть к запуску!

Застучали вспомогательные бензиновые моторы. Снова воздух прорезал вой стартеров и визг турбин. На этот раз я покатил к полосе на одном двигателе, запуская второй прямо на ходу. Нужно торопиться.

— Взлет разрешаю! — сказал диспетчер. — Направление… Следуйте вдоль железнодорожной магистрали «Москва — Минск». Противник использует ее как ориентир.

Спустя несколько минут я повис высоко в небе, медленно, слишком медленно двигаясь курсом на запад. Блестящие рельсы, точно нить Ариадны, вели меня прочь из лабиринта бесчисленного множества направлений под названием «небо». Под крылом проплывали серые пятна городов: Подольск, Вязьма, Смоленск, Орша… Да где же этот проклятый «Мессершмитт»?

Я ни о чем не думал, ни о чем не размышлял. Только в душе теплилась призрачная надежда: может быть, еще можно все исправить? Может быть, летчик-шпион, увидев меня, подчинится приказу и посадит самолет на советском аэродроме? Тогда и только тогда все останутся живы. Пустые мечты и пустые чаяния…

«Мессершмитт» я настиг на обходе Минска. До границы осталось полтора десятка километров. Уже не было времени на предупредительные очереди, на долгие или короткие переговоры по радио. Нужно стрелять на поражение. Если обломки упадут за границей — все пропало. Это — война. И тогда советских детей в голубых автобусах будут беспощадно убивать вражеские летчики…

Я снял оружие с предохранителей, включил подсветку прицела и спикировал на «Мессершмитт». От него в мою сторону потянулись трассы — вражеский стрелок пытался мне помешать. Большая ошибка. Я легко ушел от его огня, а вот ему от меня деваться было некуда. Наказание последовало немедленно.

— Именем Революции! — произнес я формулу, дающую оправдание любым моим действиям.

Я не стал стрелять по моторам, крыльям или хвосту — нужно бить наверняка. Желтая прицельная марка легла прямо на центроплан — место, где фюзеляж соединяется с крылом. Пальцы сами собой, повинуясь неведомой команде из головы, вдавили в ручку рубчатую гашетку. Знакомый гул трех пушек наполнил кабину.

Разумеется, я не промахнулся. От прямых попаданий нескольких снарядов самолет взорвался в воздухе. Пушки, предназначенные для уничтожения тяжелых бомбардировщиков, разнесли двухмоторный истребитель вдребезги. Там, где только что плыл серебристый крест с вытянутыми овалами моторов, сверкнула вспышка, и расцвел пронизанный огненными нитями дымный клубок. На землю посыпались металлические обломки.

— Задание выполнено, — доложил я. — Противник уничтожен.

Но меня никто не слышал. До Москвы было слишком далеко. Тогда я развернулся и лег на обратный курс — топлива мне хватало.

Мне совсем не хотелось сажать самолет: я только что собственными руками убил, уничтожил все самое дорогое, самое любимое и желанное, что у меня было. Но «десятка» — не моя собственность. В нее вложен труд многих людей. И я довел самолет до Ходынского поля, посадил машину и, словно в обычном испытательном полете, зарулил на стоянку и выключил двигатели.

Когда я уже переоделся, меня вдруг позвал Петр Иванович — кладовщик.

— Тебе звонят, — сказал он. — Почему-то ко мне на склад.

Я взял трубку. Говорила домработница Зина — захлебываясь слезами, она прорыдала в трубку:

— Он… Он умер!

— Кто — он?

— Профессор! Филипп Арнольдович умер! Удар у него. Апо… Апо… лек…

— Апоплексический…

Я повесил трубку и сел на диван.

— Плохо, Васильич? — спросил кладовщик.

— Совсем худо. Один я теперь. Никого не осталось. Как такое может быть? Ведь еще с утра… — я проглотил слезы.

— Ты поплачь… Не так больно будет.

Петр Иванович, ковыляя, вышел и закрыл за собой дверь.

Я полчаса выл и рыдал в подушку на диване в кладовке. А потом встал и самовольно поехал домой. Никто меня не остановил.

Глава 50

Луч надежды

Когда я вошел в квартиру, профессора уже забрали в морг его коллеги-медики. Только Зина хозяйничала на кухне.

— Ты уже рассказал Марине? — ошарашила она меня вопросом.

— Нет больше Марины. И Дианы тоже…

— Как… нет? — Зина уронила поварешку.

— А вот так и нет. Убил я их. Собственными руками.

Я коротко рассказал, что произошло на аэродроме и в воздухе. Зина выключила газ, молча оделась и вышла.

— Подождите! — крикнул я вслед. — Вам же нужно где-то ночевать!

— Не твоя забота, — грубо ответила она. — Здесь мне больше делать нечего.

Тогда я запер дом, вернулся к себе в комнату и упал на постель. Нашу с Мариной постель. Пустая детская кровать, украшенная розовыми шелковыми бантиками, так и стояла у стены.

Я никуда не выходил, кажется, четыре дня. Так и валялся, вставал только попить воды и отломить на кухне кусок черствого хлеба. Кто-то звонил и стучал, но я закрыл все занавески и жалюзи. Не хотелось никого видеть. Если бы только я мог выпить водки…

Вдруг снова раздался звонок — настойчивый, долгий. Затем назойливый посетитель начал колотить в дверь. Потом снова звонил и стучал, но, не получив ответа не уходил, а продолжал колоколить.

В конце концов мне это надоело и я побрел в коридор.

— Ну кто там еще?

Я распахнул дверь. На пороге, поставив перед собой детскую коляску, стояла рыжая бестия Полина. Из коляски ко мне тянула ручонки Диана — живая и невредимая.

— Соболезную, — вместо приветствия произнесла летчица. — Может, она тебя утешит?

Я схватил дочь — от нее пахло дорогим мылом и молочной смесью, прижал к себе и спросил:

— Откуда?

— Француз нашел. Этот, как его… Экзюпери. Вслед за немцами вылетал. Увидел сверток возле рулежной дорожки, пригляделся — а там ребенок. Тут же отменил вылет и выскочил из кабины.

Впоследствии я много думал, как Марине удалось выбросить малышку. Скорее всего, это сделал сам же Лосев: в кабину «Мессершмитта-110», просторную, но рассчитанную всего на двоих, набились сразу четверо. Места для еще одного человека, пусть и маленького, попросту не осталось.

— Почему вы мне сразу не сказали?

— Мы три дня к тебе ломимся. Но ты заперся в своем бастионе и никого не пускаешь, — от души возмутилась Полина.

— Почему не сообщили мне по радио? Или когда я вернулся?

Полина криво усмехнулась:

— Этот Экзюпери по-русски ни бум-бум. Пока разобрались, пока сообразили, ты уже свалил домой и заперся. К тебе приходил и сам Поликарпов, но лишь у меня хватило терпения тебя дожать. Мы войдем, хорошо?

Я пропустил Полину в квартиру. Сам же положил Диану в детскую кроватку — девочка уснула, и прошел на кухню.

Полина скептически оглядела полки:

— Присмотр тебе нужен. Помрешь ведь с голода. Ничего, сейчас Зина вернется, наведет порядок.

— Меня, скорее всего, уплотнят. Подселят кого-нибудь. Все будет веселее.

Полина состроила фигу:

— Дудки им. Ты ведь теперь герой Советского Союза. Как только придешь в себя, отправишься в Кремль получать награду — это уже майор Брагин заявил. Героев не уплотняют ни при каких условиях. Не знал?

— Брагин тоже приложил руку к твоему появлению здесь?

— В первую очередь он. Он и Зину нашел у родственников. НКВД быстро работает… если нужно.

Я не стал уточнять, кому нужно. Зато спросил:

— Ты где живешь? А, не важно. Везде хуже, чем здесь. Оставайся у меня — постелем у Зины в комнате. Вдвоем вам будет проще управиться. Диана к тебе привязалась за несколько дней. Вот такое вот уплотнение. Только, пожалуйста, никаких глупостей. По крайней мере, пока.

Разумеется, Полина согласилась.