Максим Жегалин – Прыжки в высоту. Неполный сборник работ школы «Хороший текст» ноября 2018 года (страница 2)

Сегодня мы засыпаем вместе, слушая музыку через одни наушники, накрывшись с головой, чтобы никакие посторонние детали не вторглись в наш мир.

***

Еще не открыв глаза, я провожу рукой под одеялом, твоей руки здесь нет – никаких следов тонких пальцев с ногтями под самый корень, сколько бы я их не искала. Даже тепло под одеялом какое-то не твое. Я задаю свои обычные вопросы и вдыхаю воздух комнаты. Пахнет свежей краской. Белой – догадываюсь я. Из ванной слышу шум воды. Сколько мне сейчас лет, и кто выйдет из этой двери? Стоит ли вообще открывать глаза?

Звук воды затихает, а я все еще медлю. Очень плохо не знать – какое сейчас время года.

Мокрые волосы касаются моего лица, и я чувствую колючий поцелуй в угол губ.

– Привет, – говорю я и открываю глаза.

– Почему у тебя всегда такой вид, как будто ты видишь меня впервые? – спрашиваешь ты. – Кофе хочешь?

– А тебе бы больше понравилось, если бы я смотрела на тебя, как на старое надоевшее пальто?

– Нет, но не так ошарашенно, как будто ты сняла вчера какого-то мужика в баре, а он вдруг оказался настолько наглым, что решил остаться на ночь.

Я смеюсь и всерьез пытаюсь вспомнить что-то подобное, но не могу.

– Останешься дома?

– Да, наверно. Мне кажется, все самые приличные главы своей диссертации я написала в этой кровати.

– Эта кровать вообще самое приличное место во всем городе, надо почаще тебя отсюда вытаскивать. Ты улыбаешься улыбкой христианского миссионера, и мне хочется, чтобы ты поскорей ушел.

– Кстати, – останавливаю я тебя на пороге, – что делают водопады?

– Тебе это для диссертации нужно? Странный вопрос. Водопады – падают – это же очевидно.

– А ты бы стал со мной встречаться, если бы моя диссертация была про водопады? – пытаясь уколоть тебя, спрашиваю я.

– Не знаю, наверно. Ты говоришь это так легко, как будто я спросила тебя положить ли тебе сахар в кофе, а ты – «не знаю, наверно». В тишине я мысленно насыпаю в твой стакан весь сахар, который есть в доме.

– Прости, – морща лоб, говоришь ты, – ты же про другое пишешь.

– Ладно, забудь.

Я беру кружку кофе, заботливо оставленную на столе, и возвращаюсь в кровать: кофе – на стол, ноутбук – на колени, чувствую в себе силы написать хотя бы пару страниц. После трех абзацев, начинаю клевать носом. Зачем я опять начала пить таблетки, думаю, проваливаясь в сон.

***

Даже через закрытые веки вижу, что уже почти стемнело. Неужели я проспала весь день? Даже не пытаюсь нащупать ногой ноутбук – его здесь нет, я знаю. Я никогда не просыпаюсь в одном и том же месте.

Пахнет кошками, какой-то сухой травой и старостью. Одеяло тяжелое, подушки бархатистые, я трусь о них щекой. Здесь ты в безопасности, – шепчут они. Разве? Что там за окном? Ранняя весна. Ненавижу это пронзительно-голубое темнеющее небо. Да и весна была так себе. Может быть в другой день? Может еще не поздно? Но подушки трутся о меня, все больше делая мир материальным, лишая меня последней возможности представить что-нибудь другое. Я чувствую, как на ноги мне приземляется что-то тяжелое и урчит.

– Бабушка? – Зову я.

– Я здесь, милая. Что ты? Бабушка садится ко мне на кровать и гладит своей восковой рукой по голове.

– Мне приснился плохой сон. Кажется, в нем я была взрослой. Или это была не я?

– В том, чтобы быть взрослой нет ничего плохого, но тебе до этого еще очень-очень далеко.

– Правда? А мне кажется, что я уже была взрослой, и это было нехорошо.

– Все будет хорошо, крошка, ты вырастешь сильной, красивой и умной, влюбишься в самого лучшего человека на земле, вы поженитесь и будете очень счастливы.

– А Филя еще будет жив? – Спрашиваю я, – поглаживая рыжую шерсть кота. Морщины бабушки складываются и раскладываются в узор, похожий на крылья бабочки.

– Боюсь – нет, жизнь кошек не такая длинная как у людей.

– Но что же тогда хорошего? – Почти плача, спрашиваю я.

– Хорошего – очень много, видишь фотографию на стене? Это мы с твоим дедушкой на фоне водопада Виктория. Дедушки уже нет с нами, а водопад все еще там, а значит и мы с дедушкой все еще где-то там, среди этих брызг.

Я долго смотрю на фото, но что-то не дает мне успокоиться и снова зарыться в тяжелое одеяло и уснуть под монотонное бормотание бабушки.

– Если вы с дедушкой все еще кружите среди брызг, то что делает водопад? Морщины бабушки опять складываются бабочкой.

– Это сложный вопрос, милая, ты еще встретишь того, кто сможет ответить тебе на него.

***

Я просыпаюсь, но прежде чем открыть глаза, я хочу понять: какое время года за окном, какой сейчас год, что это за место, в котором мне предстоит оказаться?

Если я открою глаза, все, конечно, станет понятно, но тогда у меня не останется ни единой возможности на что-то другое. Окно приоткрыто, я чувствую запах гниющих листьев, холод царапает мне запястья, не слишком больно, а так, чтобы рассказать о себе.

Что ты говоришь мне? Сейчас поздний октябрь, ты забыла закрыть окно и вот-вот луч холодного солнца расчертит тебе лицо надвое.

Я чувствую как солнечный скальпель проводит ровную линию от темного пробора на голове до подбородка. Зачем ты щекочешь меня? Хочу чтобы ты проснулась и посмотрела вокруг. Разве тебе не интересно, почему ты уснула в одежде?

Нет, не интересно! Беззвучно кричу я и зажмуриваюсь еще сильней. Пытаюсь вернуться в теплую бабушкину комнату с урчащим котом; в прохладную белую квартиру, где кто-то заботливо оставил мне кофе; на подоконник, где я была самым счастливым человеком на земле.

Но я не слышу звука дождя, урчания кота, не чувствую запах кофе. Мне не за что зацепиться. Я в ловушке.

Я ощущаю легкое прикосновение к своим волосам. Я не вижу, но знаю, что это твоя рука с такими короткими ногтями, что не зацепят ни один мой волос.

– Открой глаза, милая. Посмотри на меня, – просишь ты.

Я уверена, что это ты – это твои руки, твой голос, твой шрам на запястье, но почему я не хочу открывать глаза, почему не в этот день?

– Посмотри на меня, – опять просишь ты.

– Почему это так важно, если я знаю, что это ты?

– Это важно, поверь.

– Помнишь, ты спросила меня, что делают водопады? Если ты ответишь мне, я открою глаза.

– Я отвечу, обещаю.

– Что делают водопады? Спрашиваю я и вижу, как за окном льется дождь, наши переплетенные колени, чувствую запах сигарет и твои волосы у себя во рту, а где-то внизу там, где струи воды почти достигают земли, вижу, как бабушка и дедушка, искрясь, танцуют свой вечный танец.

Ты наклоняешься ко мне и шепчешь, касаясь уха губами:

– Водопады разбиваются, милая. Всегда разбиваются, о камни или о воду из которой сами и состоят.

Я открываю глаза, холодное осеннее солнце заливает комнату, на мне – темно зеленое платье, на ногах – высокие ботинки, на простынях – следы земли и листьев и крови. Я поворачиваюсь к тебе и беру за руку. В этот раз она холоднее, чем моя. Ты лежишь боком ко мне красивая и бледная, глаза открыты. Ты смотришь на меня тем взглядом, которым обычно уезжающие в какое-то далекое путешествие смотрят на остающихся.

– Прошло уже два дня, милая, – говоришь ты – позвони кому-нибудь. Просто позвони. Ну ты знаешь куда.

Максим Жегалин

Я убил человека. Не укокошил, не задавил подушкой, не отравил ртутным шариком – нет, но в какой-то момент дал слабину, чем и успел воспользоваться Василий Андреич – скончавшийся. Я не виноват, но измучен. Крылатые эринии висят в ночном воздухе прямо за моим окном.

Денег на нормальную квартиру у меня не было, было десять тысяч рублей. Столько стоила комната в Перово, в двушке на втором этаже хрущёвки: окна выходят во двор, закрывается на ключ. Из мебели: диван-кровать, стол, современный шкаф, советский стул. На стенах мрачные обои в зеленый узор. В соседней комнате проживает хозяин – спокойный, порядочный, без вредных привычек. (Враньё. Василий Андреич пил до белки и курил сигареты Тройка).

Вообще-то он был похож на Луи де Фюнеса до такой степени, что наткнувшись недавно на фотографию актера, я замер: не Василий ли Андреич это передаёт привет. Но наш Фюнес был запущен: кружок лысины и грязные патлы по краям, живот, земля под ногтями, волосы из носа, средняя беззубость, небритость. Лет шестьдесят, только начал получать пенсию. Его грустную жизнь я узнал в первый же вечер: он прихлёбывал трехлетний Киновский и закусывал тушёнкой, прямо холодной, размазывая по хлебушку. Я ограничился чаем с печеньем «Юбилейное». Кухня у нас была маленькая и вся промасленная, Василий Андреич говорил слишком громко.

С двадцати лет он работал автомехаником в Кузьминках. Работа ему нравилась, с детства любил технику и возиться в запчастях. Сам из Балашихи, мать уже 16 лет в могиле, а отца никогда не видел. Квартира не его, жены. Жена была москвичкой. Двадцать лет назад она пропала без вести, ушла за молоком и не вернулась. Дочь давно в Америке. Она было привезла ему компьютер, чтобы общаться. Но Василий Андреич машину эту разобрал от скуки, а собрать не смог. Так они 5 лет, получается, без связи. В свободное время (всегда) смотрит телевизор. Влюблён в Софию Ротару.

Сосед пил коньяк маленькими глоточками, как чаёк, отвратительно причмокивая. Ел жадно, коркой вытирая жир со дна банки. Я его боялся. Чего ждать, человек явно немного того. Разевает иногда челюсть ни с того ни с сего, голос неуправляем (постоянный крик, иногда с тремоло). Вдруг Василий Андреич завалился на бок и нечленораздельно взвыл. Потом встал, оправился, истеричными грязными пальцами достал три сигареты из моей пачки (без спроса) и ушел в свою законную комнату, где включил телевизор.