Максим Забелин – Ключевой (страница 35)

– Да, – кивнул он.

– Сероп, – решил задать я вопрос, который мне не давал покоя. – Ты ведь не турок. Ты армянин?

– Да, – он рылся в поклаже в поисках чего-то.

– И давно ты здесь живешь?

– О, – отозвался тот. – Давно!

У меня вдруг возникло пронзительное чувство, что я близок к разгадке. Очень близок.

– А как твоя фамилия?

– Арагоцян, – он достал из сумки фонарик.

Нет! Не может быть!!! С самого первого дня и до сего момента на самом деле не Кот был моим провожатым, а эта семья! Словно они знали обо мне все, до последнего байта, и вели сюда, направляя. То рисунками, то «вымышленными друзьями», то появлением в историях военных компаний позапрошлого века!

– А я ведь понял тебя, Сероп, – произнес я, отступая. – Ты – Зеленый Глаз?

– Не-е-ет, – добродушно рассмеялся он, – Зеленый Глаз нет. Сказка.

– Ортуллу – сказка. Зеленый Глаз – сказка. Что не сказка, хочешь, скажу тебе, Сероп?

– Говори, друг.

– Это вы подсадили в группу вместо моего сына этого странного мальчика, Артура. Артур Арагоцян. Знаешь его?

– Да, хороший Артур, хороший, – кивнул проводник так, как будто речь шла о его племяннике, с которым они встречались на большом семейном армянском ужине. Затем он подошел ко мне ближе и нахлобучил мне на голову шапку, которую вынул из своего рюкзака. – Друг! Пойдем! Старейшина уже гора.

И он указал пальцем за мою спину, на лесенку, ведущую вверх. Проводник между тем посмотрел на темнеющий горизонт и сообщил:

– Потом идти домой. Далеко. Быстро темно. Он был прав. Солнце уже начало клониться к закату, и если мы не поторопились бы, то пришлось бы заночевать прямо здесь. Спускаться вниз в темноте было совершенно небезопасно. А оставаться в этих пустых домах было еще и жутко.

– То есть ты все-таки вернешь меня назад? – выдохнул я.

– Назад, – кивнул Сероп.

Я понял, что все мои шаги в этом путешествии словно бусины были нанизаны на одну красную нить, с которой, как бы я ни старался, мне их не снять. Оставалось только добавлять следующую. Отступать было некуда – позади Ортюллю – поэтому я выпрямился и с готовностью кивнул:

– Ну раз ты тот самый Арагоцян, идем! Мне нужно задать старейшине несколько вопросов.

Превозмогая боль в ногах, мы поднялись по лесенке, вырубленной в скале, и прошли еще метров пятьдесят по довольно крутому склону. Наши рюкзаки остались в пустой деревне, поэтому мы были налегке и вскоре оказались на просторном горном плато.

Оно было ровным, как будто часть горы срезали остро отточенным гигантским ножом. Здесь не было ни камней, ни песка. Только ровная скальная порода. Чуть поодаль, в центре этой площадки, стояла одинокая кибитка, напоминавшая юрты кочевников. Она была серой, но ее стены и круглая крыша были украшены ярким желто-красным орнаментом, напоминающим клинопись. Приближаясь к кибитке, я глянул себе под ноги и увидел, что иду по четкой прямой линии, а поверхность была настолько гладкой, будто ее долгие годы полировали тысячи невольников. В ней отражался закат и высокое, проваливающееся в синеву небо. Сама линия светло-коричневого цвета имела ровные края и при этом была словно нарисована подо льдом, как на хоккейной площадке. Ее тон был чуть более светлым, чем коричневый камень, ставший основным материалом этого плато. Дул пронизывающий ветер, и сейчас я совсем не жалел, что был одет так тепло. Машинально я поднял руку, застегнул воротник куртки до самого верха.

Проводник семенил рядом.

Когда наконец мы приблизились к входу, я увидел, что еще с двух видимых сторон к юрте под прямым углом подходят такие же линии. Конечно, я не мог подняться выше, но угадал, что сама кибитка находилась как бы… в перекрестье линий. Тут до меня дошло! Я моментально вспомнил знак, который мне показывал в своих книгах отец Иннокентий, – ну конечно! Это был знак Хранителя. Его палатка стояла строго в центре, а к ней крестом подходили четыре линии. Странно, но если знак здесь, то что же ищет Мещеряков на Кольском полуострове в тысячах километров отсюда?!

У меня колоколом стучало сердце, когда мы остановились. Проводник вытянул шею вперед и что-то крикнул на своем наречии, обращаясь к тому, кто находился внутри. В ответ донесся глухой короткий звук, видимо, означавший согласие. Поэтому Сероп откинул полог из плотной ткани, и мы проникли внутрь.

Мы вошли в помещение столь крохотное, что, сделав шаг от входа, тут же оказались практически в его центре. Внутри палатка была еще меньше, чем казалась снаружи. Плохо освещенная светом, падавшим сквозь единственное окошко, размещенное под самым потолком, она была изнутри задрапирована красной или бордовой тканью. В ней не было никаких лишних предметов мебели, да и не могло быть – настолько тесно подступили друг к другу стены! Внутри было тепло, несмотря на то что никаких отопительных приборов – ни печки, ни солнечной панели – я здесь не видел. Я расстегнул куртку и стянул шапку с головы.

Напротив входа то ли на кресле, то ли на небольшой кушетке сидел старейшина. Трудно было разглядеть даже не то что черты его лица – фигуру! Почти полностью он был укрыт бесформенной накидкой, которая была наброшена на его голову и дальше спускалась вдоль тела вниз. По́лы накидки лежали у подножия кресла, скрывая ноги старика, настолько худые, что их очертания практически не угадывались в складках. Его поза показалась мне какой-то неправильной. Однако объяснить, в чем проблема, я не мог: ведь сидел хозяин прямо, с ровно вытянутой спиной. Несмотря на возраст, в нем чувствовались жизненная сила и спокойная уверенность.

Руки при этом он почему-то разместил между своих ног, поставив ладони параллельно друг другу, и, таким образом, центр тяжести в его позе приходился как раз на руки, которыми он твердо опирался на край диванчика. Хотя старик сидел абсолютно неподвижно, но даже намека на расслабленность здесь не было, я назвал бы это по-другому – он сидел затаившись. Я знал, что он внимательно меня рассматривает из-под своего покрывала.

Заметив, что проводник снял свой головной убор и склонился в почтительном поклоне, я сделал то же самое: согнулся, для верности прижав правую руку к груди. Старик взирал на это бесстрастно, ни знаком, ни жестом нас не приветствуя.

Спустя секунду Сероп вышел на связь с внешним миром. При этом он разогнулся не до конца; оставаясь с сутуленными плечами и вопросительно подавшись вперед, переводчик поднес руки на уровень груди, одной ладонью поглаживая костяшки пальцев другой, и довольно быстро затараторил. Язык был армянский. Речь его почти не прерывалась, он лишь иногда кивал в мою сторону и виновато пожимал плечами.

Вряд ли у него было столько новостей обо мне, подумал я. Одному богу известно, что он там наговорит! Пытаясь привлечь к себе внимание, я красноречиво вздохнул и резко расстегнул молнию куртки. Толмач осекся, словно вспомнив, зачем мы здесь. Быстро добавил еще одну фразу и умолк.

Старик перевалился с руки на руку и медленно кивнул. Переводчик в тот же миг повернулся ко мне и начал медленно, с расстановкой говорить:

– Ты говори… он говори… ммм, – помотал он головой: – Отвечай! Он – отвечай!

– Хорошо, – согласился я. – У меня один вопрос. Он, – я указал пальцем на старейшину, обращаясь все-таки к своему спутнику, – знает суть мира? Он – Хранитель?

Я ожидал, что увижу удивленные глаза, вздох человека, пораженного глубиной моих познаний, хотя бы какую-то реакцию! Нет. Мой помощник, ничуть не смутившись, быстро начал бормотать что-то таким обыденным тоном, словно речь шла о разновидностях бобовых культур. Я решил, что он не понял смысл вопроса:

– Ты понял, Сероп? Это он? Он – Хранитель? – повторил я.

– Нет, – даже не дожидаясь ответа старейшины, сообщил мне переводчик. – Хранител – нет. Ортюллю – нет.

– Хранителя здесь нет?! А где он? Это тогда кто? Мне нужно найти Хранителя! Нужно вернуть мою жизнь! – закончил я практически в отчаянии.

В этот момент старик начал говорить сам. И тут я понял, насколько заблуждался относительно его силы. Голос у него был скрипучий. Казалось, за долгую жизнь связки окончательно утратили свою способность к изданию нормального звука. Старейшина просто натужно шептал, даже шипел. Каждый звук давался ему с большим трудом. Это был, скорее, набор гортанных выкриков.

– Кто… спрашивать? – неуверенно перевел мне толмач. – Кто… хотеть… знать?

– Как кто? – изумился я. – Я хочу знать! Я спрашиваю!

– Ты спрашивать – ты знай! – Добавил он, косясь на старейшину.

– Что за бред?! – вспылил я. – Как я могу знать?! Я потому и пришел сюда, потому что сам не знаю. Я так долго искал это место, прошел через столько! Мне нужен ответ, мне нужен Хранитель. Если его здесь нет, пусть укажет мне путь! Пусть скажет, что он знает о нем, что он знает об Источнике? Мне нужна информация, хоть что-то…

– Вейд ми́рари! – вдруг выкрикнул старейшина.

– Что? – Я удивленно пожал плечами. – Что это значит?

– Я не знаю, – переводчик бросил быстрый взгляд в сторону старейшины, – язык много лет… давно…

– Древний язык? – переспросил я.

– Да, древний язык. Не знай… Сейчас… – и он вновь с почтением обернулся к креслу, попытался уточнить, но старик в ответ лишь издал странное шипение, как открывающаяся бутылка газировки. Видно, совсем трудно было ему разговаривать, болезному. Переводчик, услышав это, засуетился: