Максим Яковлев – Иисус на Русской равнине, или Иррацио (страница 5)
– Это не он, – сказал Фёдор.
Компания пришла в волнение.
– А кто ж ещё?
– Хорош пугать-то!
– Пусть сам скажет!..
– Он – Спас, – сказал Фёдор.
– Ага, Спас! – подхватил Почечуй, – яблочный или медовый? Может, ореховый?
– Пусть он скажет, – настаивал Ганс.
– Ну, и кто ты? – хмыкнул Шибай.
– Скажи им, – сжал зубы Фёдор.
– Я Иисус Христос.
Мужики перестали жевать.
С минуту все просидели не двигаясь.
– Ну, всё, я пошёл, – заявил Коробок. – Я в этой комедии не участвую…
Он вышел на крыльцо, хлопнув дверью.
– Извиняюсь, если чего не понял, – поднялся Ганс, – пойду-ка и я до дому.
За ним потопал Шибай, и закрыл за собою дверь.
– Фура-то моя, боюсь, кабы не свихнулась баба, – заговорил Почечуй, – уж такая мирная, послушливая, куда что делось… Домой-то придёшь? – обратился к брату.
Между братьями установились, с давних лет ещё, своеобразные отношения: в доме последнее слово было за старшим Опушкиным, а вне дома наоборот.
Фёдор мотнул головой – не приду.
– Ладно, коли такое дело… – Почечуй отделился от стола, и, что-то бурча под нос, вышел из бани.
Они снова были вдвоём. Фёдор убрал со стола пустую бутылку.
– Обиделись мужики, – констатировал Фёдор.
– Это ничего, – сказал Иисус.
– «Всему своё время», да? – напомнил Фёдор.
Он набулькал по кружкам квасу.
– Верно, – сказал Иисус.
– В Евангелии Иисус первым делом шёл в синагогу, то есть, по-ихнему, вроде храма считалось, – Фёдор спросил таки о том, что, видно, засвербело в нём при виде выходивших из храма односельчан. – А ты чего-то не торопишься туда совсем, или тебе синагога нужна, а не православный храм?
– В синагоге мне делать нечего, там Бога нет.
– А в наших православных?
– Не в каждый Дух Божий входит.
– А в галелеевской нашей?
– Если бы ты был утром в церкви, я бы пришёл туда, но ты был занят иным на пару с братом. В храм я приду, не переживай, всему своё время, Фёдор…
Между тем, покинувшие баню мужики стояли у магазина.
– Да какой он Христос, дурью мается! – говорил Коробок. – Тоже мне…
– Пусть себе поиграется, пока не надоест, – говорил Почечуй.
– А ты уверен, что это Назар?
– А кто ж ещё? Меня знает, Федьку знает, прямо к нам в дом припёрся!..
– Я думаю, Назар бы не стал дурью маяться, – говорил Ганс. Не такой он.
– Шибай, а ты как думаешь? – не унимался Коробок.
– А никак! – сплюнул Шибай. – Если он в натуре Иисус, так это и так поймут, а если нет, тогда не знаю, может, ещё какой крендель-шпендель…
На том и расстались.
А те, кто в бане, когда подоспело им время спать, укладывались на широких нагретых полках, и одинокий сверчок негромко трещал им о чём-то своём, о чём не расскажешь по-человечьи…
– Ты спишь? – раздалось от Фёдора в темноте.
– Ещё нет.
– Если всё-таки я не поверю, что ты Христос, ну, не увижу его в тебе, может такое быть? Тогда что?
– Ты пойдёшь своей дорогой, я – своей.
– А какой своей?..
Но на это не получил ответа.
Утро всё переменило.
Первым пробудился Фёдор; встал, умылся, покурил, пуская завитушки-дымки под рябиной, нависшей рдяными обильными грудями. За ночь баня заметно выстудилась, и он, стараясь не шуметь, наладил печку, и пошло тепло, и снова стало ладно и обжито. Фёдор, выходя в предбанник, глянул невзначай на спящего и обомлел. Иисус неузнаваемо переменился: голова запрокинута, чело сплошь осыпано бисером пота; отверстый, словно пропасть, рот; правая рука хватала воздух, будто пыталась удержать кого-то…
Фёдор уже был рядом с ним:
– Спас! Что с тобой?! Ты болен?
Он вздрогнул, приоткрылись веки.
– Мне плохо.
Фёдор растерялся.
– Я вызову врача.
Но был запрет глухой и властный:
– Ни в коем случае!
Два дня была горячка и сотрясалось тело; всё говорил он с кем-то, бредил, не разобрать; Фёдор еле успевал менять намоченные полотенца; поил по ложечке водицей родниковой – вот вся еда больного…
На третий день, вернувшись утром из магазина, он был вторично потрясён за эти дни: больной, сидел одет и здрав, ну, разве что осунувшийся костно, и пил парное молоко из рук счастливой этим действом Фуры, то есть, Фроси…
– Ну, вот и хорошо, – сказала она, принимая пустую выпитую банку. – Я там ещё котлеток принесла домашних и пшённой кашки на топлёном масле.
– Здравствуй… – обрёл дар речи Фёдор.
– Здравствуй, Федя.
Она поставила на стол кастрюльки, достала ложки, салфетки…