Максим Яковлев – Иисус на Русской равнине, или Иррацио (страница 20)

– Скажу. Всякая власть от Бога, – произнёс Иисус. – Но не всякая с Богом. Подобно тому, как от Бога всякий хороший день, всякая радость, мир, здоровье, но также от Бога и всякое ненастье, война, болезни.

– Вот оно что!.. – дёрнул бровью Бульдозер. – Спору нет, поскольку не вижу особой разницы, суть та же самая – люди ищут правду во лжи, я про систему, основанную на абсолютной зависимости от неё населения со всеми средствами на его существование. Я бы эту систему управления назвал иначе. У Себастьяна Баха есть сочинение, звучит оно так: «Хорошо темперированный клавир», я его не слушал, не знаю, должно быть великая вещь, но не суть, так вот я бы, используя эту терминологию, дал такое название: «Система хорошо темперированного симулякра». Пусть и не очень хорошо темперированного, но именно симулякра! – воскликнул он, явно довольный своей находкой. – Система, которая работает на саму себя! Всё что попадает в неё, любые обще национальные проекты или реформы – образования, здравоохранения, культуры, экономики, армии, пенсионная и так далее, превращаются в собственные подмены и фикции. Притом, что может делаться много чего полезного и правильного: могут строиться какие-то производственные объекты, внедряться инновации и перспективные разработки, вводиться целевые программы, могут выделяться огромные средства, создаваться мощные фонды, центры, объединения и прочее, прочее, но, в конечном счёте, на выходе – ничего не улучшится, а станет ещё и хуже прежнего!..

– С тем же эффектом функционирует и система церковного управления, осуществляемого московской патриархией, – сказал Иисус.

– Ничего удивительного, подобное к подобному, – заключил Бульдозер. – Вскоре после случая с «дагами» поступила информация о готовящемся рейдерском захвате местного фанерного заводика, состоящего из двух-трёх цехов, каким-то чудом уцелевших во время искусственного банкротства и последующего разгрома мебельного комбината. Уже и ОМОН был проплачен, чтобы обеспечить быстрый успех операции по незаконному присвоению чужой собственности. Точное время операции держалось втайне. Я приехал на завод, как оказалось, за несколько часов до начала захвата, собрал заводских работяг, они и знать ничего не знали, разложил им всю ситуацию. Говорю: «Продержитесь, как можно дольше, хотя бы до утра, стены и ворота у вас надёжные, ребята вы крепкие, отбивайтесь, чем придётся, это же ваш завод, вы законные его хозяева! ОМОН без приказа штурмовать здание не будет, его задача – сопровождать этих аферюг до кабинета начальника, весь расчёт на внезапность. На вас полезет нанятая за деньги шпана и прочая наркота, не бойтесь их, как не боялись фашистов ваши деды и прадеды на Курской Дуге! Я сделаю так, что сюда приедут от разных газет и телеканалов, поднимем шум, вас поддержат. Главное – продержитесь!» Шансы на то, чтобы отстоять заводик во всех инстанциях были невелики, но если народ упрётся и не отступит, то система будет вынуждена считаться с этим. На следующий день узнаю, что заводские сами открыли ворота, запустили внутрь этих тварей, чтобы, так сказать, мирно во всём разобраться, что и требовалось этим захватчикам, которые изъяли все документы, печати, и объявили себя «новыми хозяевами предприятия», подсунув им липовую бумажку о судебном решении. И заводские дрогнули и прогнулись. Рассчитывали на то, что, глядишь, можно будет и с новым руководством сработаться, всё равно правды нету, ещё и побьют, и по судам затаскают, у них же с властями смычка, ведь с ОМОНом приехали! Через неделю набрали на завод дешёвых азиатов-гастарбайтеров, а всех заводских уволили. Но и это ещё не произвело из меня Бульдозера.

– Когда-нибудь количество неизменно переходит в качество, – заметил Иисус.

– Не вижу смысла перечислять подобные случаи с одним и тем же финалом, расскажу, что стало последней каплей, – Бульдозер снова закурил, не забыв включить кондиционер. – Вкратце, всё было так. По теме ювенальная юстиция. Сначала изъяли двоих малышей у здешней матери-одиночки: работала уборщицей в нескольких местах; дети – с бабкой-инвалидом; жили бедно, но вполне опрятно. Следующих детей отняли уже у полноценной семьи: муж работал кем-то на станции; жена, астматик, сидела с детьми школьного возраста; жильё в аварийном доме. Потом дошла очередь до многодетной семьи: забрали четверых из шести; мужик, отец, на двух работах электриком; она – медсестрой – через сутки двое; вся квартира – пара комнатушек. Семьи раздирали с мясом при помощи росгвардии. Все семьи – русские. Я был в каждой из них, убеждал: «Это же ваши дети, не чьи-нибудь! Что вы ноете, сопли жуёте, идите туда, зубами их рвите, чтобы вернуть детей, пока их не отдали неизвестно кому! Идите, я открою для вас все двери! У меня же есть повод вмешаться: поступило сообщение о причинении вреда здоровью ребёнка, так? Так! Но и вы должны действовать! И обязательно приходите все вместе – с родными, с друзьями, с соседями, и эти гады отступят!». Соседям, кстати, тоже говорил, что завтра могут и к ним придти, повод найдётся, разве не видно, что лезут именно к русским, к другим не рискуют, даже цыган не трогают. Орал, призывал, полыхал перед ними, как мог. И что? Все молчат. Один только и дёрнулся идти, бывший зэк, дёрнулся, да не пошёл: жена на шее повисла – «опять посадят тебя, я больше не вынесу!» Пришёл я домой, угоревший от этого бреда, все мозги, вся душа в дыму, не могу вместить, как это у родителей отнимают родных детей, которых они, скорее всего уже никогда не увидят, всё равно, что убивают, а они – ничего! Да если бы кто на моего посягнул, всех бы изрешетил в кашу!..

(У него был сын двенадцати лет, единственный его ребёнок, доставшийся матери после развода).

Это и было той каплей, окончательно смывшей с меня остатки наивных иллюзий. И я прозрел! – сказал Бульдозер, проведя по лицу ладонью. – Я увидел, что этот народ в данном историческом контексте ни на что не пригоден, его надо давить, и давить безжалостно, всмятку, может, хоть что-то поймёт тогда, а защищать его – то же самое, что воду в решете таскать! В ту убитую пьяную ночь я повалился на постель кулём соломенным, а проснулся стальным бульдозером! Я решил воспользоваться системой, я включился в ней на всю катушку, предельно используя свои служебные преимущества, свой просчитанный риск и натиск; подчинял себе всех, кого мог подчинить, отжимал любой выгодный бизнес, принуждал давать взятки, не щадил никого – бедный, не бедный, имущий, не имущий, богатый или не очень. В общем, давил, как мог…

– Ты сделался частью зла, как сказано в псалме Давида: «Неужели не вразумятся все, делающие беззаконие, поедающие народ мой, как едят хлеб, и не призывающие Господа», – произнёс Иисус.

– Здорово сказано, «едят, как хлеб». Просто супер! Ну, да, и я тоже ел, и не поперхнулся даже. Я сделал выбор, а было одно из двух: либо к тем, кто едят, либо к тем, кого ели, вот я и ел его этот хлебушек такой податливый, хоть и пресный. Встрянет ли он когда-нибудь поперёк горла тем, кто жрёт его день и ночь? А если всё же настанет тот час расплаты, и поволокут меня к месту казни, я встретил бы его без тени страха, и перед тем, как погаснет свет, я успел бы выкрикнуть: наконец-то!.. – Бульдозер действительно едва не крикнул, но вовремя взял себя в руки. – Когда мне возражают и напоминают про оппозицию с демократическим лицом, про их протестные акции за свободу и справедливость для всех без разбору, и за всё прекрасное, я отвечаю: ваша оппозиция не народ, это мякина. Я, хоть, и не крестьянин, но знаю, что есть хлеб, зерно, и есть, мякина – всякая летучая пыль и ошмётки, остатки от молотьбы колосьев, не съедобный продукт. Так вот я имею в виду не мякину, а хлеб, то есть, народ, который, теоретически, способен когда-нибудь переполниться своим бездонным терпением. Я же почти разуверился в этом! я бросал в этот людской колодец камень за камнем, но оттуда не доносилось ни единого звука! Но однажды настал этот день, и меня разорвали слова: «Я пришёл спасти русскую душу»!..

Бульдозер поднял глаза к Иисусу.

– Ну, и как ты собираешься спасать эту русскую душу?

– Судя по тому, что я услышал от людей у Ильинского храма, можешь считать, что камни в колодец ты бросал не напрасно. Душа народная жаждет правды, иначе она погибнет, она ищет её на земле и не находит, потому что та правда, которую она так жаждет, исходит с Неба. Ещё в очень давние библейские времена человек говорил человеку: «жив Господь, и жива душа твоя!» Когда снова вспомнят об этом, Бог омоет русские души, даже самые чёрные, смрадные.

– Но ведь есть Церковь, она тоже учит жить правдой Божьей, я же бывал на службах, а каков итог? Итог нулевой. Получается, в стенах храма правда есть, а за стенами, как не было её, так и нет. То есть, люди десятками лет стоят на службе, учатся правде, а потом идут в мир и ничегошеньки не меняется. Хотя почему не меняется, очень даже меняется в худшую сторону. Это как, по-твоему?

– У верующих отняли меч, но сказано: «продай одежду свою и купи меч». Меч – это слово Истины и действие Божьей правды. Вместо меча навесили на шею ярмо безвольной покорности и послушания без рассуждения. Люди ходят в храм, как в баню: помылись, и по домам – с лёгким паром! Это в лучшем случае. Русская душа это целомудрие, великодушие, нестяжательность, необоримое стояние в Божьей правде, спасающей мир, потому что «не в силе Бог, а в правде!» – это сказано русскими и больше никем. Мир ищет света русской души. «И зажегши свечу, не ставят её под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме».