Максим Яковлев – Иисус на Русской равнине, или Иррацио (страница 2)

Но пришедший не двинулся.

– Не хочешь? Ничего, сейчас захочешь, ещё как захочешь!..

Она выбежала с матюгами в соседнюю кухню, загремела там сковородками…

– Я тебе, дрянь, покаюся… я тебе так покаюся!.. Я тебя урою сейчас, святошу поганого!..

Почечуй привстал, он-то знал свою бабу; всполошился и младший; кричали наперебой:

– Прибьёт, тикай! Как пить дать, прибьёт! Пошутили, и хватит, потом увидимся, беги!..

– Назар беги, ну, пожалуйста! Ты ж её знаешь, она такая!..

Человек поднял голову и вздохнул.

Она ринулась на него точно цунами с поднятой могучей сковородой.

Раздался грохот: хозяйка запнулась о подвернувшегося не весть откуда котёнка, и упала на пол, но упала так, что сковорода, выроненная из рук, со всего маху всем своим чугунным естеством, шибанула её по темечку, и отправила в тишину.

Трое стояли, одна лежала. Котёнок благополучно скрылся под шкафом.

Василий подошёл, наклонился над грудой тела:

– Сама себя вырубила! Полный почечуй!..

– Я пришёл позвать тебя, Фёдор. Пойдёшь со мной, – сказал человек.

– Я пойду, Назар! – младший Опушкин не раздумывал ни секунды, словно давно готовился к этому. – Вещи собрать?

– Если можешь, не называй меня этим именем, – сказал человек. – Бери только необходимое.

– Куда это вы? – Василий отвлёкся от реанимации не чужого по жизни тела.

– Мне всё равно куда. А с ним я пойду, – Фёдор достал из печного закутка подсушенную пачку «Примы», сунул в карман вместе со спичечным коробком. – Назар… то есть… давай я пока Назаром буду тебя?.. Я хочу книгу взять, почитать, когда делать нечего, и в дороге тоже, – Фёдор бегал с сумкой из комнаты в комнату… – У меня их тут, знаешь, сколько не читанных, ребята принесли, подобрали на остановке: кто-то две стопки выбросил, а я как раз хотел Лукьяненко, там все «Дозоры» его…

– Евангелие есть у тебя? Возьми, – сказал человек, помогая Василию приподнять туловище хозяйки и привалить к печке.

– Есть! – кивнул удивлённо Фёдор. – Бабуля оставила перед смертью, не Ваське, а почему-то мне, даже сказала что-то, не помню уже…

Он кинулся к тумбе у двери, внутри которой набросаны в безпорядке потёртые глянцевые журналы, рекламные буклеты, старые календари, несколько толстых и тонких книг, газетные вырезки, кухонные рецепты, счета на оплату за свет и газ, пожелтевшие квитанции, инструкции к сотовым телефонам, швейной машинке и телевизору…

Хозяйка издала стон, сначала слабый, потом покрепче, потом с протяжным забористым матюжком…

– В себя приходит, – прокомментировал Василий не без сочувствия. – Уматывайте отсюда, пока не очухалась.

– Нашёл! – Фёдор держал в руках небольшого формата Библию в потёртом кожаном переплёте.

Человек, так нежданно свалившийся невесть откуда, вышел с Фёдором в сени или в «переднюю», как её называли, надел на голову шапочку.

Фёдор зашнуровывал видавшие виды ботинки:

– Они на толстой подошве, прошитые, не хуже твоих берцов. Назар, а это далеко?

– Не очень. Я просил не называть меня так.

– А ночевать будем где?

– Заночуем здесь, в Галелееве.

– У кого?

– Старая баня стоит ещё?

– Стоит, я в ней мылся на днях.

– Ну, пошли тогда, – человек осенил себя крестным знаменем и шагнул за порог.

Человек, которого Фёдор принимал за Назара, действительно очень походил на него и лицом и размером, можно даже сказать, что будь он по настоящему тот самый Назар, то о нём, – по-крайней мере, до того момента трёхлетней давности, когда он исчез бесследно из родного села, – было бы известно следующее.

Полное имя его – то, что значилось в паспорте, выданном в две тысячи втором году, взамен советского – Назар Васильевич Янин. Уроженец уже упомянутого Галелеево.

Отца его никто не видел.

Мать, Ульяна Петровна, осиротевшая в детстве, окончив библиотечный техникум в Добринске, ближайшем районом центре, уехала на Дальний Восток к родне, там в новогоднюю ночь познакомилась с Василием, там же и замуж вышла в свои неполные двадцать. Но вернулась одна и родила сына здесь, в доме галелеевского деда по матери, где и жила в отведённой ей лучшей комнате, где и воспитывала, в одиночку, без баловства, ребёнка – по мере лет – кроху, мальца, подростка, об отце которого, даже ни полсловечка, ничегошеньки не открыла ни подружкам, ни бабам, ни бабкам, что и сподвигло всех неравнодушных галелеян, обстоятельно перетерев меж собой все мыслимые догадки, по-житейски приговорить: «как пить дать, бросил её, уж больно бабёнка мудрёна да норовиста, но, скорее всего, сама ушла». На том и закрыли тему.

Назар, учившийся не хуже среднего, перемахивая из класса в класс, как через штакетник в соседский сад, доскакал до восьмого класса сельской школы, и в тот же год остался сиротой, без матери…

Ульяну нашли на обочине дороги под одиноким вязом, – как бы присела отдохнуть, обращённая угасающим взглядом, к родному двору. «Скорая помощь» подоспела, чтобы констатировать остановку сердца у тридцатипятилетней кассирши с железнодорожной станции «Добринское», – судя по всему, устала дожидаться непредсказуемой, как снег, маршрутки, и решила идти пешком до дома, всего-то с пяток километров проторенной тропкой через рощу, потом овсяным полем, да по бережку тенистой Ворши… И не дошла. В сумке её лежали пачка вермишели и два пакетика конфет «Лимонная» и «Барбарис».

(Отчего и зачем вдруг встало и не бьётся теперь – ни о сыне, ни о хвором деде, ни о заботах в доме и по работе, ни о большом и малом, ни о себе – далеко не изношенное сердце женщины, об этом не знает никто, кроме Того, Кто имеет право запускать и останавливать человеческие сердца, прекращая биение временного ради вечного…)

Тимофей, дед Ульяны, он же прадед Назара, успел до своей кончины справиться инсультом; успел заставить ершистого неслуха правнука, обуянного одним футболом-хоккеем, закончить сельскохозяйственное училище; успел проститься за смешную цену со своей «Победой» (нужны были деньги на одёжку-обувку парню), и получить к юбилею Великой Победы новые «Жигули» седьмой модели – подарок ветерану войны по разнарядке от районной администрации, доставшийся моментально во владение любимому правнуку; успел насадить новый сад взамен почти векового прежнего; успел обновить венцы старой бани, завещав её всем, кто люб и дорог его Назару, коего успел до этого проводить и встретить из армии… хотел обнести новой оградой могилки своих детей и внучки Ульяны, да не успел, – сам же и лёг в ней, сработанной уже руками Назара, – и почил от тягости лет и нескончаемых дел под деревянным простым крестом с надписью, что в последний свой Великий пост измыслил себе, говея: «Господи, прости за всё Твоего Тимофея».

Назар, оказавшись единственным в прадедовском доме хозяином, ночами долго не мог привыкнуть к постуку ветки в оконце, к скрипу двери из комнаты в сени от летнего сквозняка, вскакивал, окликал «дедуню» и «маму», – будто бы это они где-то рядом ходят… Странно, раньше он никогда не пробуждался от этих звуков.

Работал не хуже других в агрофирме, то есть, в бывшем деревенском колхозе механиком, комбайнёром; подумывал было жениться, благо нашлось на ком, да вмешался случай, который всё раскидал, как ветер из тучи раскидывает скирду…

Был он привержен одной причуде, – ещё с малолетства по нескольку раз в году уходил на ночёвку в лес. Всегда в одиночку, и непременно в стылую сквозную осень, но и в глубокую зимнюю темь, и в летнюю лунную полночь, и в весенний призрачный сумрак не упускал он такой возможности. Вот и в тот злополучный год, – только-только отгудела весенняя вспашка, – он ушёл со спальником в лес. Старая сохлая слежавшаяся, как космы, трава не истлела ещё под зелёной новью, но почки уже раскрыли рты в истомлённом бездвижном воздухе…

Всё, словно ждало беды.

Назар устроился под хвойным пологом шатровой ели. Сухая тьма; сухое небо с колючим блеском звёзд; в объемлющей ночной тиши неясный шорох, или чуть слышный треск под чьим-то осторожным шагом… Что его влекло? Закалка воли? Заряд адреналина в кровь? Зов диких предков, или игра с неведомым? А, может, просто хорошо спалось ему?..

Проснулся от густого дыма. Лес горел. Дымилось небо от пылавших крон, и наползали снизу угарные туманы от тлеющих, сжираемых пожаром прошлогодних трав, листвы, и сухостоя… Назар бежал, оставив спальник, огонь хватал со всех сторон, бежал стремглав, и вдруг упал, споткнулся обо что-то мягкое, в котором еле разглядел в дыму мальчишку, лежавшего ничком: лицо обожжено, в разводах сажи – не узнать, схватил в охапку, и побежал, насколько было сил, и ноги кое-как, но всё же вынесли его из пламенного ада на сухую пашню. К ним уже спешили люди, а он не мог, не получалось отдышаться, не понимал, о чём кричат ему, лёгкие рвались от кашля…

Пожар отполыхал. Сгорело несколько сараев на краю села и новый трактор. А мальчишка оказался Сашкой, любимым братом девушки Назара; его спасали в добринской больнице, но он, не приходя в сознание, скончался.

Родня невесты настояла на расследовании, и назвала Назара виновным в смерти паренька. О свадьбе уже никто не заикался.

Следователь Олег Годун с выбритым до лоска одутловатым лицом всё время морщился, выслушивая галелеевских жителей. Почему-то допрашивать начал с семьи погибшего и застрял у них допоздна, но от еды и чая, как и от более крепких напитков, отказался – не человек, а волнолом, а главное, так ничего и не записал в свой тощий блокнотик. Назара вызвали последним на третий день. Годун смотрел на него, не мигая, как танк на легковушку; задавал законные вопросы: зачем ночевать одному в лесу? где конкретно лежал и спал? что видел и слышал ночью? отчего произошёл пожар?.. а также о Сашке: почему мальчишка невзлюбил Назара и не хотел его женитьбы на сестре? почему не оказана своевременная помощь задохнувшемуся подростку?..