Максим Яковлев – Иисус на Русской равнине, или Иррацио (страница 17)

Первому донесению об Иисусе он особого значения не придал. Но вторая информация, уже более обстоятельная, вплоть до пространных цитат из речи перед Ильинским храмом, произвела на него совсем другое воздействие, – Бульдозер даже забыл о чашке кофе, пробегая глазами распечатанный текст; он перечитал его ещё и ещё раз, встал и положил его в сейф, и после какое-то время сидел, задумавшись, будто внезапно столкнулся с тем, о чём уже и не думал дожить когда-нибудь…

Что из этого следовало? А следовало то, что проблему с «неким самозваным Иисусом», спустили пока что на уровень местного ОВД, причём, под личный контроль начальника, но в случае, если он не сумеет справиться, то этим неизбежно займутся вышестоящие органы, тем более, с учётом, по сути, стартовавшей президентской компании, и без того обещающей быть весьма скандальной. В главке уже состоялось несколько совещаний на тему «усиления контроля, и принятия дополнительных мер для поддержания максимально стабильной общественно-политической обстановки»: для областного начальства было категорически неприемлемо навлекать на тихую и в целом на «хорошем счету» подведомственную область какого-либо неудовольствия центральной власти, а посему любые эксцессы такого рода старались гасить в зародыше.

В епархиальных церковных структурах, включая митрополита, наверняка уже были извещены о том, что говорилось у церкви Ильи-пророка, не говоря уже о том, что информация такого рода должна поступать напрямую в Управление Московской патриархии.

Полковник Тарутин вспомнил о кофе, и сделал пару глотков.

Конечно, будь то какая-нибудь известная личность, да ещё со скандальным прошлым, с которой мороки не оберёшься, то можно было бы, хорошенько припугнув, «чтобы ноги твоей здесь не пахло», взять эту личность под белы ручки, вывезти куда-то подальше в соседнюю область, что не редко практиковалось в непростых полицейских буднях, и пусть с ним другие коллеги по профессии разбираются. Имелся, правда, ещё один проверенный способ по принципу: нет человека – нет проблемы, то есть, ликвидация объекта не вызывающая подозрений, например, автомобильная авария, но к этому прибегали в исключительных случаях и только после соответствующего условного сигнала сверху.

Впрочем, вряд ли Бульдозер рассматривал упомянутые варианты, хотя бы потому, что сидя один в своём кабинете под явным влиянием прочитанного донесения, он, как бы ни с того, ни с сего, сказал:

– Неужели в этом болоте появилось хоть что-то стоящее?..

И добавил:

– Мне нужно видеть его. Он должен быть у меня!

Иисус и Фёдор шли по хрустевшему под ногами мелкому гравию, приближаясь к синей овальной табличке: «Озерная 21».

Озёрная – потому, что где-то там за оградами, за особняками с ухоженными парками и лужайками, открывалось долгая озерная гладь, простиравшаяся до противоположной полосы лесного заказника.

Остановились у мощных стальных ворот, что одним своим видом заявляли о статусе хозяина той территории, которую они закрывали напрочь от любых посторонних взглядов и проникновений.

– Я не боюсь его! Ненавижу!.. – Фёдор потянулся рукой к кнопке звонка, но нажать не успел.

Дверь калитки, слева от ворот, мягко щёлкнула и отворилась. Из калитки вышел охранник и жестом пригласил их войти. Каким образом их распознали, и почему пропустили без единого к ним вопроса, оставалось только догадываться.

К главному дому с колоннами, вроде дворца, вела дорожка из рельефной мраморной плитки. Весь первый этаж был полностью остеклён, но не прозрачен. Весь второй этаж по периметру обрамлялся открытым балконом. За домом искрилось неоновым светом озеро. Везде было чисто, ухожено, тихо. И всё казалось ненастоящим. Даже небо над озером.

– Не хилые владения у наших полканов полицаев, как у фон-баронов каких-нибудь! – не преминул высказать Фёдор (надо думать, приближенность к Иисусу немало способствовала его храбрости). – Представляю, как живут наши слуги народа, если их верные псы в таком шоколаде…

Иисус ничего не сказал на это.

Охранник перед тем, как впустить их в холл, коротко глянул на Фёдора:

– Советую держать язык за зубами.

– Молчать, что ли? – хмыкнул Фёдор.

– Помалкивать.

Их провели по пустынному холлу через зимний сад с журчащим фонтанчиком, через полутёмный каминный зал, через бильярдную с барной стойкой, наконец, они вошли в обставленную мягкой мебелью комнату с панорамой на озеро…

Хозяин появился в форменной рубашке с погонами и в лёгких спортивных брюках: гладко выбрит; отличный парфюм; спокоен. В руках голубоватая прозрачная папка.

– Присаживайтесь, – он показал на кожаный полукруглый диванчик.

Сам же уселся рядом за столик, на котором уже были разложены: пепельница, вскрытая пачка импортных сигарет, изящная зажигалка, и маленький серебристый пульт с двумя кнопками.

Бульдозер вынул из папки листки с распечатанным текстом, бегло и выборочно пробежал по нему, положил поверх папки. Не говоря ни слова, даже не взглянув на своих-гостей, как будто их и не было здесь, он достал зубочистку и поднёс ко рту, – начал медленно и отстранённо ковыряться в зубах…

– Это он специально, – прокомментировал Фёдор. – Это у них манера такая, чтобы мы почувствовали разницу – кто мы и кто они…

– «Они», это, надо думать, «верные псы» наших слуг народа»? – спросил Бульдозер, продолжая ковырять во рту.

Фёдор оторопел, но быстро нашёлся:

– Да, верные псы! И мне чихать на вашу прослушку!

– Нет никакой прослушки, просто у охранника не был выключен микрофон. Но дело не в этом. Дело в том, что в этой избитой фразе нет ни единого слова правды, как это ни обидно звучит для тебя, – Бульдозер поднял голову, но посмотрел почему-то на Иисуса.

Они встретились взглядом.

– Ну, конечно! Вы же мните себя хозяевами над нами! – Фёдора словно дёргали за язык.

– Ни слова правды! – повторил Бульдозер, и перевёл взгляд на озеро. – Ну, какие мы «псы», настоящие псы служат преданно, без всякой корысти, а мы служим за хорошие деньги и за возможность приворовывать на службе. Следовательно, мы к тому же ещё и неверные, поскольку будем служить любому, кто лучше и больше платит. И в «слугах народа» тоже ни слова правды. Они никакие не «слуги», они желают быть привилегированным элитным классом над прочим быдлом, причём, желательно наследственным классом. Остаётся слово «народ», но и здесь неправда. Разве можно назвать народом это стадо, разбредшееся кто куда, не помнящее родства, мечтающее об уголочке более-менее сытого счастья, о жалкой подачке со стола своих господ – этой патологически жадной элиты? Притом, что половина из этого стада готова свалить со своей «богохранимой» родины к нашим врагам, а другая половина будет вечно терпеть над собой любого идиота и прощелыгу, и вечно ждать перемен. «Лишь бы не было войны!» – это главная их молитва…

– Да! – чуть не подпрыгнул Фёдор, – лишь бы не было войны! Ради этого воевал мой прадед, ради этого погибало его поколение, ради этого жили наши отцы и деды! Это для таких, как ты, нет ничего святого, и тебе никогда не понять этих слов, потому что они для тебя пустой звук!..

– И опять всё мимо, – отвечал Бульдозер. – У меня все предки – военные, все в роду воевали, кроме меня одного, поганца, но я за них горло перегрызу. А правда в том, что как народ, мы, русские, образуемся и сплачиваемся именно на войне, в борьбе и преодолении. Война сбивает нас в единый оплот, которому нет преград – по-другому не получается, так уж мы скроены. Нам только дай расслабиться – и нет народа. Нас ещё могут как-то держать какие-нибудь великие стройки, невиданные свершения, испытания, которые потребуют многих лишений и жертв, что, по сути, та же война…

– Бред! Демагогия! – фыркнул Фёдор. – Это надо отмочить такое: не будет войны – не будет народа! Ну, бред!..

Бульдозер, наконец, посмотрел на него в упор.

– Ты кто? Ты у нас, кажется, Фёдор Опушкин, то есть, неопределённых занятий и средних способностей, так? Может быть, ты кому-то сильно помог в его жизни, кого-то спас или пожертвовал для кого-то своим здоровьем? Нет? А что есть? А есть, прямо скажем, ни то, ни сё, и весь ты пока – от сих до сих, – он ткнул два раза по столику на небольшом расстоянии. – В лучшем случае, тебе ещё предстоит превозмочь самого себя, чтобы что-то постичь в этой жизни. Я таких много видел, наблюдал, и все, сколько знаю, так и остались – от сих до сих.

– А ты у нас, кажется, полковник полиции, так? – отвечал ему той же монетой Фёдор. – Ты у нас как бы на страже закона, и как бы местный защитник народа, да? то есть, начальник среднего уровня у наших защитников…

– У тебя, что ни слово, всё ложь, Федя. Это милиция была когда-то защитником народа, потому как считалась народной, а у полиции другие функции, она, по определению, в первую очередь на страже интересов власть имущих! Надо бы знать такие элементарные вещи, – пояснил Бульдозер.

– Теперь понятно, почему ты с людьми такой безжалостный, запугиваешь, обдираешь до нитки, бросаешь за решётку невиновных!..

– Федя, я тебя поздравляю, ты первый раз попал в самую точку! Я действительно творю безобразия, любого могу унасекомить, могу разорить, обложить данью, посадить ни за что за решётку, могу просто стереть в порошок… Про таких, как я, говорят: не боится ни бога, ни чорта. И ты не поверишь, я даже устал от этого, опротивело до тошноты. Серьёзно.