Максим Власов – Проникая в душу (страница 16)

Раньше – до подвала – я бы тоже молчал. Или – что хуже – проанализировал бы ситуацию с профессиональной отстранённостью: «Классическая проекция фрустрации. Нарциссическая потребность в контроле, обострённая ситуацией беспомощности. Вербальная агрессия как механизм компенсации. Рекомендовано: не вступать в контакт, позволить самопогаситься.»

Красиво. Грамотно. Бесполезно. Потому что пока я бы «не вступал в контакт», девушка за стойкой – эта бледная, измученная девушка, которая работала за копейки и терпела таких, как Нина Степановна, по десять раз в день, – эта девушка получала бы ещё одну порцию яда. И её тёмные круги под глазами стали бы чуть темнее. И её плечи – чуть ниже. И её желание жить – чуть слабее.

Нет. Не сейчас. Не с моими новыми глазами.

Я смотрел на Нину Степановну – и видел. Видел – с той же пронзительной, невыносимой ясностью, с какой видел главаря в парке, с какой видел Дрозда в подвале, с какой видел Жору за чашкой кофе.

Первое. Её агрессия не была направлена на медсестру. Медсестра была – мишенью, но не целью. Цель была – в ней самой. Она не кричала на мир. Она кричала на свою жизнь. На то, что эта жизнь оказалась не тем, чего она ожидала. На то, что ей шестьдесят пять, и она стоит в очереди в поликлинике – одна, – и никто не поможет, не посочувствует, не облегчит. Одна. Это ключевое слово. Одна.

Второе. Её аккуратность – чрезмерная, почти маниакальная – была не привычкой, а броней. Люди, которые контролируют каждую пуговицу, каждую складку, каждый волос, – это люди, чей внутренний мир – хаос. И они укрощают этот хаос через внешний порядок. Если снаружи всё ровно – можно сделать вид, что и внутри всё ровно. Это – иллюзия. Но когда реальность разрушает эту иллюзию – когда ты три часа ждёшь врача в грязном коридоре, и никто не может объяснить, почему, и ты ничего не контролируешь, – хаос прорывается. И прорывается – криком.

Третье. Её глаза. Маленькие, острые, буравящие – но если смотреть не на остроту, а в глубину… там – паника. Не злость. Паника. Паника человека, который теряет здоровье, и знает это, и боится, и не может сказать «я боюсь», потому что не умеет, потому что за шестьдесят пять лет никто не научил её говорить «мне страшно» без того, чтобы это звучало как «я слабая».

Четвёртое. Обручальное кольцо. Есть. Но – не на безымянном пальце. На среднем. Переодето. Почему? Потому что палец похудел – болезнь или возраст, – кольцо спадало, и она переодела его, чтобы не потерять. Она не могла потерять это кольцо. Значит – муж. Мёртвый или ушедший. И кольцо – последнее, что осталось.

Всё это – за секунды. Не последовательно, не пункт за пунктом – одновременно, как вспышка, которая освещает всю комнату разом. Мои новые глаза не анализировали – они видели. Целиком. Как картину, которую не нужно разглядывать по частям, – она входит в тебя вся, сразу, одним ударом.

И я – чувствовал. Чувствовал её боль – сквозь её ярость, как чувствуют тепло костра сквозь дым: обжигающее, удушающее, но – живое.

Нина Степановна продолжала кричать. Медсестра, прижатая к стойке, как к стенке, мямлила что-то про «врач на вызове» и «подождите, пожалуйста», и её голос дрожал так, что слова рассыпались на звуки, как мокрый песок рассыпается в пальцах.

Люди в очереди – молчали. Каждый – в своём коконе. Каждый – думал одно и то же: «Не меня. Пусть не на меня.» Инстинкт стаи: когда хищник атакует одного – остальные замирают, надеясь, что пронесёт. Древний, рептильный, подлый инстинкт. Я знал его в теории. Сейчас – видел в действии.

Я вышел из очереди. Подошёл к Нине Степановне. Она развернулась ко мне – как зенитка разворачивается к новой цели, – и её маленькие буравящие глаза впились в меня с яростью, которая искала следующую жертву.

– Вам тоже есть что сказать? – выстрелила она. – Будете защищать этих бездельников?

– Нина Степановна, – сказал я.

Она осеклась. Не потому что испугалась – потому что я назвал её по имени-отчеству. Откуда знаю? Я увидел бейджик в кармане её пальто – краешек, торчащий сверху. Бейджик из какого-то санатория или клиники, с именем, набранным крупным шрифтом. Мелочь. Но мелочи – это то, из чего складывается видение.

– Откуда вы… – начала она, и её голос на полтона упал. Потому что когда тебя называют по имени – ты перестаёшь быть абстрактной «женщиной в очереди» и становишься – собой. А «собой» – труднее кричать. «Собой» – ты уязвима.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.