Максим Винарский – Мертвый лев: Посмертная биография Дарвина и его идей (страница 61)
Сам вопрос – добр или зол
Как пишет Стивен Пинкер, «жестокие наклонности человека – стратегический ответ на внешние обстоятельства, а не автоматическая реакция на внутренние побуждения»{469}. Впрочем, когда мы говорим о человеке в этом контексте, то подразумеваем чаще всего некую «типичную», усредненную особь нашего вида. В жизни же встречается масса отклонений от этого воображаемого «типа», в том числе и в сторону доминирования теневой, деструктивной стороны человеческой природы. Почему это так? Может быть, Чезаре Ломброзо, испытывавший сильное влияние и Дарвина, и Геккеля, не так уж и ошибался? Сколько бы проблем в профилактике преступности удалось решить, если можно было бы однозначно определить генетическую природу асоциального поведения! Такие надежды, действительно, имели место. Например, возникновение агрессивного типа «врожденного преступника», описанного Ломброзо, пытались объяснить присутствием в хромосомном наборе отдельных личностей лишней «самцовой» Y-хромосомы{470}. Это так называемый синдром Джейкобса, аномалия, встречающаяся примерно у одного новорожденного из 1000. Увы, дотошный анализ показал, что достоверной корреляции между числом хромосом и повышенной агрессивностью не существует. Мужчины с синдромом Джейкобса отличаются более высоким ростом, и только{471}. Связь между генами, средой и девиантным поведением оказалась нелинейной, не сводимой к простой схеме «ген => преступление» или «среда => преступление».
Заслуживает внимания криминологическая статистика советского времени, которую приводит в своей книге генетик Владимир Эфроимсон{472}. Интересна она прежде всего тем, что в первые десятилетия советской власти утвердилось мнение: основным стимулом преступности служит «дурная среда», наследственность здесь ни при чем. Человека толкают на преступления бедность, эксплуатация или преступное окружение, в которое он попал. Более того, пропагандировался тезис о том, что по мере приближения к коммунизму все эти «пережитки прошлого» будут исчезать, а значит, преступность тоже исчезнет. Действительно, количество преступлений в СССР в 1960–1970-е гг. заметно снизилось по сравнению с лихими десятилетиями Гражданской войны и послереволюционной разрухи. Ушли в прошлое банды послевоенного времени, известные нам в основном по телефильму «Место встречи изменить нельзя». Но преступность как таковая не исчезла, и криминалисты второй половины ХХ в. все больше склонялись к мнению: дело тут не только в среде. Статистика, собранная в СССР в «годы застоя», показала, что «среди убийц лица с различными психическими аномалиями составили 89 %, среди совершивших изнасилования – свыше 78 %, тогда как среди обследованных… преступников олигофренов оказалось в 14–15 раз больше, чем среди всего населения»{473}. Преступность в массе своей – это все же аномалия, вызванная врожденной гипертрофией агрессивного инстинкта с одновременным подавлением способности к эмпатии и «правового чувства». Преступники резко контрастируют с людьми, находящимися на противоположном полюсе, – безукоризненно честными и человеколюбивыми, теми, которых в старину называли праведниками. Их доля в популяции не очень велика, как и доля «ломброзовских типов». Большинство же населения образует группу середняков – тех самых, которые оказываются то «плохими», то «хорошими» в зависимости от жизненных обстоятельств.
Сегодня большинство специалистов по эволюции и генетике человека полагают, что в становлении нашего вида играли роль элементы как биологической, так и социальной/культурной эволюции{474}. Обсуждая природу альтруистичного и преступного типов поведения, среду и воспитание нельзя скидывать со счетов. Но нельзя закрывать глаза и на генетическую разнородность человеческой популяции, наличие в ней всевозможных уклонений от «золотой середины». Снова и снова от прямолинейного «или – или» мы приходим к более реалистичному «и – и», которое лучше всего отвечает духу подлинного дарвинизма, не искаженного его недобросовестными интерпретаторами. Сформированный в нас эволюцией инстинкт взаимопомощи и сотрудничества сделал возможным становление человеческого общества, основанного – при всех его недостатках и темных сторонах – на кооперации и взаимовыручке. Вполне возможно, что этот инстинкт даже сильнее противоположного ему инстинкта агрессии, который, если он проявляется в чистом виде, не приносит ничего, кроме деструктивности и зла. Люди не настолько плохи, как они склонны думать о себе в припадках пессимизма. Эволюционная генетика и антропология рисуют нам, скорее, оптимистическую перспективу. Позвольте мне завершить эту главу еще одной выдержкой из книги В. Эфроимсона:
…упорная агрессивность, злобность, жестокость, хищничество, паразитизм, бессовестность, выражающиеся в рецидивирующей, подлинной преступности, не коренятся в природе нормального человека как наследие, оставленное эволюцией{475}.
Глава 11
Уроборос
Читаю Дарвина. Какая роскошь! Я его ужасно люблю.
Загляните в любой мифологический словарь или словарь символов, и вы узнаете, что уроборос – это огромная рептилия, дракон или Мировой Змей, кусающий самого себя за хвост (рис. 11.1). Древний символ движения по кругу и вечного возвращения. Очень возможно, что лежащая на боку восьмерка (∞) – принятый в точных науках значок для обозначения бесконечности – тоже происходит от этого сказочного пресмыкающегося.
Эта книга тоже своеобразное воплощение уробороса, его современный подвид. Мы совершили долгое путешествие во времени, длившееся 140 лет, и вернулись в свою эпоху. В этой, последней, главе снова обратимся к вопросам, поставленным в самом начале. Кем является Дарвин сегодня? Какое значение он и его теория имеют для современного человечества? В чем причина неумирающего интереса к британскому ученому, ушедшему в вечность 14 десятилетий тому назад? Почему «Происхождение видов» до сих пор фигурирует в списках интеллектуальных бестселлеров? (По весьма приблизительным оценкам, в середине 2000-х гг. в мире ежегодно продавалось 75 000–100 000 экземпляров «Происхождения», а в наши дни к этому надо добавить бессчетные копии электронных изданий{476}.)
Рис. 11.1. Уроборос в представлении художника XVII в. Из алхимического трактата Михаэля Майера «
Польский культуролог Доминика Орамус, написавшая книгу о влиянии Чарльза Дарвина на массовую культуру, объясняет феномен его немеркнущей популярности тем, что в сознании современного человека Дарвин занял место, некогда принадлежавшее библейскому Моисею{477}. Моисей – легендарный автор первых пяти книг Ветхого Завета, в которых содержится рассказ о сотворении мира и человека, а также о начальной истории людского рода. Творцом «базового мифа» цивилизации ХХ столетия, мифа об эволюции, нашего «универсального ключа к природе, нашей теории всего», стал Дарвин{478}. Сегодня мало кто из образованных людей способен поверить в буквальный смысл начальных книг Библии, насыщенных невероятными событиями и красочной ближневосточной мифологией. Но потребность в знании первоначал не исчезла и в наш скептичный век. Это те же самые «предельные» вопросы, которыми во все времена задавались мудрецы и пророки: каковы происхождение Вселенной, Земли и человека, их будущая судьба, предназначение (если оно есть, конечно), причины зла и страданий в мире? Сегодня за ответами на них мы привычно обращаемся к точному научному знанию. Но почему именно Дарвин, не Ньютон или Эйнштейн, стал современным Моисеем? Дело в том, что английский натуралист не просто создал первую по-настоящему убедительную научную теорию, объясняющую процесс эволюции. Он сделал много больше. Своими трудами он открыл дорогу принципиально новой картине мира, рассматривающей Вселенную как чрезвычайно сложное, фантастически огромное (хотя и не бесконечное) целое, развившееся из очень простого первичного состояния и продолжающее развиваться до сих пор. Эволюция Земли, жизни на ней человека разумного – это всего лишь мельчайшие элементы грандиозной мозаики, имя которой –
Науке понадобились тысячелетия, чтобы достичь понимания этого. Природа эволюционирует медленно. Никакой человеческой жизни не хватит, чтобы заметить происходящие в ней изменения. Восприятие мира как развивающегося целого требует от ученых не только наличия сложной исследовательской техники, позволяющей заглядывать далеко в прошлое, но и особой «настройки» мышления, способности находить в минувшем ростки того, что стало нашей сегодняшней реальностью.
Теперь мы знаем, насколько был прав древнегреческий философ Гераклит Эфесский (он же Гераклит Темный, прозванный так за краткость и неочевидный смысл своих изречений), твердивший: Πάντα ῥεῖ, πάντα ῥεῖ! Все в этом мире непрерывно течет, все преобразуется, и в одну реку нельзя войти дважды, потому что и река уже другая, и человек, входящий в нее второй раз, тоже немного изменился. То, что для современников Гераклита было лишь «прозрением» мудреца, в науке наших дней стало одним из важнейших принципов познания.