Максим Винарский – Мертвый лев: Посмертная биография Дарвина и его идей (страница 42)

Было время, когда из каждого советского утюга раздавался призыв, авторство которого приписывалось Мичурину: «Мы не можем ждать милостей от природы! Взять их у нее – наша задача». Сегодня эти слова воспринимаются как приглашение к экологическому самоубийству. Но в те годы все выглядело иначе. Не просто описывать и объяснять природные явления, а научиться управлять ими – вот что требовалось от ученых и практиков земледелия. Природа рассматривалась как пассивный сырой материал, притом не очень высокого качества, который следует улучшать, переделывать, овладевать им. В своем пафосе массированной переделки живой природы Лысенко и его сторонники были не одиноки.

В 1937 г. президент Академии наук СССР ботаник В. Л. Комаров писал, обращаясь к студентам – будущим агрономам:

Товарищи, вы желаете овладеть природой, вы желаете управлять ее явлениями. Вы желаете поднять сельское хозяйство страны строящегося социализма, что для этого надо? Надо понять живую природу, природу животных и растений. Поняли – овладели. А для того, чтобы понять природу, необходимо изучить Дарвина, именно не прочитать только, а изучить (курсив мой. – М. В.){315}.

Это касалось не только фауны и флоры, но и вообще всех природных стихий. Реки перекрывались плотинами, создавались гигантские водохранилища, осушались болота, орошались пустынные земли. Грандиозному социальному эксперименту по перестройке общества соответствовали не менее грандиозные усилия по переделке природы, перекраиванию ее под нужды «народа». Против этого пытались возражать некоторые старые биологи. Так, иркутский профессор В. Дорогостайский предупреждал: «В природу вмешиваться нельзя, она будет мстить!» (Он сказал эти слова в 1932 г., а 6 лет спустя был расстрелян как «враг народа».) Но этих ученых не слушали, а десятилетия спустя непродуманные вмешательства обернулись экологическими катастрофами (вспомним почти высохшее Аральское море – воды рек, питавших его, были пущены на орошение хлопковых полей), что привело к некоторому отрезвлению умов.

Находясь на пике своего могущества, Лысенко без устали повторял, что его поддерживает «лично товарищ Сталин». И это было абсолютной правдой. Вот цитата из письма Сталина Лысенко от 31.10.1947 г.: «…я считаю, что мичуринская установка является единственно научной установкой. Вейсманисты и их последователи, отрицающие наследственность приобретенных свойств, не заслуживают того, чтобы долго распространяться о них. Будущее принадлежит Мичурину»{316}. Всесильный вождь как был в юности ламаркистом, так и остался им. И Лысенко не без основания рассчитывал, что все биологи разделят эту точку зрения и послушно возьмут под козырек.

В. В. Бабков пишет, что «явная неприязнь И. В. Сталина к теории гена» остается до сих пор никем не объясненной{317}. Позволю не согласиться с мнением уважаемого историка – объяснение, на мой взгляд, лежит на поверхности. Как «теория гена», созданная классической генетикой, так и евгеника утверждали, что основа эволюционных преобразований находится в самих организмах. Первичным «материалом» для эволюции служат мутации, случайные и непредсказуемые. Воздействуя на клетки различными факторами, мы можем повысить частоту мутаций, но нам не дано получать нужные мутации «на заказ», по своему хотению. Неоламаркизм же предполагал обратное. Наследственность животных и растений определяется средой, конкретными экологическими факторами, на которые человек вполне может повлиять. Изменим условия существования, и вслед за этим послушно изменятся и животные с растениями, причем в нужном нам направлении{318}. Ламаркизм давал надежду на управление эволюцией, а классическая генетика, отрицавшая наследуемость приобретенных признаков, эти иллюзии разрушала.

Большевики, верившие в возможность построения идеального общества, были, если так можно выразиться, социал-ламаркистами (или ламарксистами, как их называет В. Бабков). Они полагали, что условия существования являются единственным движителем эволюции, и надеялись, радикально изменив социальные отношения (например, отказавшись от частной собственности), получить нового, совершенного, человека{319}. Поэтому их симпатии к ламаркизму – перенесенные на Лысенко с его «мичуринской биологией» – вполне естественны. По мнению культуролога Евгения Добренко, Сталин, «маньяк власти», видел в научной генетике вызов своему хотению – предел, поставленный его воле самой природой{320}. И Трофим Денисович по складу характера был подобного типа волюнтаристом. Вот его собственные слова:

Для того чтобы получить определенный результат, нужно хотеть получить именно этот результат; если вы хотите получить определенный результат – вы его получите. ‹…› Мне нужны только такие люди, которые получали бы то, что мне надо{321}.

Биологи Советского Союза довольно быстро поняли, какой монстр вылупляется из скромного провинциального агронома. В 1936 г. Отдел науки ЦК ВКП(б) докладывал Сталину, что большинство генетиков в СССР признают научные заслуги Лысенко, но отрицательно относятся к его утверждениям о наследуемости приобретенных признаков и «о возможности сознательного влияния на эволюцию в определенном направлении»{322} (курсив мой. – М. В.). Но Сталин ожидал от советской науки совсем иного. Вот почему, выбирая между двумя генетиками – настоящей и «мичуринской», – он сделал выбор в пользу второй.

Фигура Дарвина в новых условиях оказалась двусмысленной. С одной стороны, он не отрицал наследование приобретенных признаков, был полезен для антирелигиозной пропаганды, о нем положительно отзывались классики марксизма. С другой, именно в те годы классическая генетика, отрицаемая Лысенко, взяла дарвинизм в союзники и на всех оборотах шло создание синтетической теории эволюции. «Отменить» теорию Дарвина было невозможно. Но зато возможно было изуверским образом отпрепарировать дарвинизм, выхолостить его реальное содержание, набив пустую оболочку собственными измышлениями. Именно этим и занялся Лысенко, сначала «овладевший» именем Мичурина, а потом принявшийся и за Дарвина. После войны самомнение Трофима Денисовича настолько возросло, что он уже не удовлетворялся ролью верного последователя Мичурина. Теперь Лысенко замахнулся на создание принципиально новой эволюционной теории, названной «советским творческим дарвинизмом». К слову сказать, еще в 1929 г. Лысенко даже имени Дарвина не слышал и, по свидетельству очевидца, узнав о нем от Презента, стал спрашивать, где его можно найти, чтобы «поговорить»{323}.

«Мичуринские биологи» объявили классический дарвинизм пройденным этапом. Дарвин, при всех своих заслугах, очень сильно ошибался, потому что не знал марксизма и одного из важнейших законов диалектики – закона перехода количества в качество. Кроме того, Дарвин использовал «гнусное и реакционное» учение Мальтуса о перенаселении, откуда взял идею внутривидовой борьбы за существование. В ход пошла сакраментальная фраза «Дарвин был неправ…». По мнению Лысенко, особи одного вида не могут конкурировать и бороться друг с другом, как не могут этого делать органы одного тела Дарвин все это просто выдумал. Борьба идет только между особями разных видов, а внутри вида царят полное согласие и гармония. «Заяц зайца не ест!» – как нечто весьма оригинальное сообщал «народный академик». Это очень важный момент, ведь если между особями одного вида нет никакого соперничества, то нет и материала для естественного отбора, потому что все равны, все одинаково хорошие, «белые и пушистые». Так, на словах восхваляя заслуги Дарвина перед мировой наукой, Лысенко и его соратники (чуть было не написал «сообщники») фактически отреклись от дарвинизма в его общепринятом понимании. Если эволюцию движет среда обитания, напрямую формирующая наследственность организмов, то естественный отбор становится не нужен.

Еще одной «ошибкой» Дарвина, с точки зрения Лысенко, было то, что он следовал принципу «природа не делает скачков», считая, что эволюция идет медленно и один вид переходит в другой плавно, практически незаметно. Лысенко и тут решительно не соглашался. В своих статьях и публичных выступлениях он доказывал, что в природе постоянно случается «скачкообразное» превращение одного вида в другой. По словам Лысенко, это чаще всего наблюдается среди культурных растений, с которыми работают он и его сотрудники. Редактируемый им журнал «Агробиология» десятками печатал сообщения о чудесных перерождениях: граба – в лещину, сосны – в ель, пшеницы – в рожь или ячмень и т. д. Апофеозом «мичуринских» фантазий стала история о том, как птенцы кукушки вылупляются из яиц пеночек, дроздов и других певчих птиц. Это было чересчур даже для Лысенко, и в его печатных трудах подобных сообщений нет, но многие мемуаристы засвидетельствовали, что он приводил подобные «факты» в своих лекциях{324}. Стороннему наблюдателю это могло показаться образцом биологического идиотизма, достойным пера Гоголя, один из персонажей которого рассказывал:

Вот у нашего заседателя вся нижняя часть лица баранья, так сказать, как будто отрезана, и поросла шерстью, совершенно как у барана. А ведь от незначительного обстоятельства: когда покойница рожала, подойди к окну баран и нелегкая подстрекни его заблеять{325}.