Максим Цветков – Плохая компания. Пьеса в 2-х действиях (страница 1)

Максим Цветков

Плохая компания. Пьеса в 2-х действиях

Действующие лица

Доктор – Патологоанатом в морге. Утонченная фигура, вызывающая некоторое отторжение. Человеку, не чуждому кинематографа, он напомнит маньяка, или же безумного ученого, здесь всё – от предпочтений. Доктор являет собой голос автора сего дня – трезвого и здравомысленного, однако все же не в полной мере социального человека. Он рассказывает о событиях, о том, где, когда и почему те происходят. Персонаж мечтателен, он – эстет, он любит свою работу и относится к ней как к искусству.

Я и Он – трупы. Символизируют неизбежность, ждущую человека зависимого, идущего путём употребления всякого рода ядовитой химии. Они выглядят одинаково, то есть – как трупы в морге. Бледны, худы, имеют грубые швы от вскрытия и всякие прочие атрибуты, естественные в их нынешнем бытии. Здесь они отыгрывают диалоги из прошлого, рассказываемого Доктором. Я и Он мертвы лишь отчасти, являясь тенями дня минувшего и для самого автора, и для ближайшего его друга, так же втянутого в круговорот гибельных событий.

Музыканты – они не разговаривают, лишь еле различимо шепотом переговариваются меж собой. Одеты одинаково, так что сразу ясно – приехали играть на похоронах и к скорбным событиям имеют отношение совершенно далекое, даже сказать никакое вовсе.

Хор – одеты в белые сорочки до пят. Они – херувимы… взможно.

Сцена

На сцене – комната морга, какие знакомы каждому образованному человеку из опыта ли, из кинофильмов, либо же просто из богатой фантазии человека читающего.

Задним планом будет нам кафельная стена до потолка. Под потолком – сводчатое окно, зарешеченное с обратной стороны, с толстыми старыми кирпичными стенами, кладка казематная, внушающая и видом, и древностью своею хладный трепет.

Сразу же у стены справа стоит стеклянный шкаф, в нем – различные принадлежности из разряда неясного и пугающего врачебного инструментария, как-то бутыли, бутылки и бутылочки, склянки, всякого вида лотки, поддоны и прочее добро, назначение коего ни автору, ни читателю, ни заядлому посетителю театров знать нужды нет, и, даст Бог, не будет.

По бокам видимой нам сцены стоят две металлических каталки, покрытые серо-белыми простынями, на них сложены в стопки саваны все того же скорбного серо-белого цвета не третьей уже давно даже свежести.

Прямо по центру, но всё ж у стены стоит металлический стол, рядом с этим столом – три стула. На столе известный с детства каждому изогнутый и блестящий своею нержавейкой лоток-плевательница, с ним рядом – наваленная небольшой горкою ветошь и желтый эмалированный таз с водой. Слева пространство стола заняли какие-то документы в старых картонных некрашеных папках, сложенные стопкой. То есть, каждому с первого взгляда ясно – вот он, стол патологоанатома.

Со стороны правой кулисы установлена дверь, простая обычная советского времени фанерная дверь, белая – белой краской крашенная, с простой казенной ручкой. Дверь может открываться и закрываться, издвая скрип.

Над всем видимым нам пространством висят газоразрядные лампы, они так же стары, из тех, что запускались с характерным гудящим звуком и хлопком в конце. Они подвешены здесь создавать белый хирургически холодный стерильный гудящий свет и атмосферу некоего запустения, или же фильма ужасов, этот выбор мы снова оставим читателю и зрителю.

В начале действия на сцену выходят музыканты. Выходят из-за левой кулисы сразу к краю сцены слева и начинают расставляться, настраиваться, тихонько неразборчиво для зрителя переговариваясь между собой. Это их музыкантская деятельность, они здесь для нее собраны.

Затем включается свет газоразрядных ламп, и зритель видит в круге света эти каталки, всю обстановку сцены – обстановку морга.

Открывается белая дверь, и заходят двое – трупы, Я и Он. Они наги, лишь в грязно-белых застиранных набедренных повязках, босиком. Они жмутся как от стыда и холода, на телах их видны шрамы – свежие швы от вскрытия, зашитые.

Эти двое заходят, нерешительно озираются, подходят к каталкам, берут с них лежащие там сложенные стопками серо-белые, как и все прочее тряпье, балахоны. Они надевают их на себя и садятся на каталки. Все это в молчании, в тишине.

Вновь открывается дверь, и заходит Доктор. Он смотрит на трупы, он кивает им, как будто здороваясь, проходит к столу, там чем-то шелестит и погромыхивает, делает что-то рутинное и живому обывателю незнакомое, это какие-то докторские дела. Отходит от стола, выходит чуть вперед, ближе к зрителю, и начинает действие.

Действие первое

Доктор:(Он держит в руках книгу в бумажной обложке и с полминуты читает еще, потом, обращаясь к трупам):Вот, смотрите-ка (он усмехается и начинает читать вслух) “Эта книга – история народа и Змея. Отдаленный народ, столь же многочисленный, сколь и гады морские, веками погружался в пучины невероятного приключения. Эти люди дали змеям ужалить себя, и их приключение, исполненное сложных тайн и божественной простоты – это поиск вечности через отравление. A потому они имеют мало общего с другими народами мира. Это порода старых моряков, они продолжают традицию тех, чей парус бороздил моря до Потопа. B то же время это и народ горцев, сохраняющих секреты вершин. В общем, это народ, отмеченный касанием богов. И теперь я вместе с ними. С ними прошел по пыльным тропам, защищаясь посохом от змей, что пересекали дорогу. Я пускался в паломничества в компании нищих прокаженных. Змеи и гады крались в пыльных обочинах троп, но не вредили нам, пока мы не наступали на них.

Только тогда они отравляли нас, сковывая ритмичный пламень дыхания, и фатально сгущая жидкое солнце в нашей крови. Но так случалось лишь когда мы наступали на них: если мы беседовали с ними, пели для них, или играли им на флейте Кришны, змеи становились нашими друзьями, и танцевали с нами”.

Мигель Серрано – «Змей Рая».

Знакомо, верно?(Он смеётся нервически).Конечно же знакомо! Но каков этот Мигель затейник! Дали змеям ужалить себя! (Снова смеется).Это уж точно, дали! (Откладывает книгу и обращается в пустоту: и к трупам, и к залу, и ни к кому) Познакомимся? Меня зовут… (вдумчивая пауза) … Хотя какая разница? В этих стенах имена теряют своё исходное значение, (он оглядывается на трупы на каталках и словно бы обращается к ним) да?

Меня зовут Доктор, просто Доктор. Я наркоман и алкоголик, и я никогда не мечтал уничтожить свою жизнь! В детстве я мечтал стать путешественником, и я стал путешественником, исследователем, кладоискателем. Я путешествовал по рюмочным и реабилитационным центрам, я искал по лесам клады, исследуя свою жизнь на прочность.

Исполнилась ли моя мечта? Что ж, моя жизнь действительно стала одним сплошным приключением, как в любимых книжках далёкого детства. Я действительно ходил по тонкой грани жизни и смерти, бегал от закона и порой просто умирал от голода. Я играл только ва-банк, а моя ложь стала так хороша, что я сам зачастую в неё верю.

Но исполнилась ли мечта? Я не знаю… Я не знаю, что такое мечта. Мечты я давно променял на грёзы, иллюзии и банальный самообман. Я уничтожил свою жизнь! Так что можно сказать, что я получил то, о чём даже не мечтал(смеётся).

А вот моя мама всегда боялась, что я свяжусь с плохой компанией и оступлюсь. Она боялась, что дружба с единственным на тот момент моим другом меня убьёт. Что ж, материнское сердце чуяло беду, но, чистое и наивное, не видело подвоха.

Я сам сломал свою и не только свою жизнь, прости меня, мамка – это я! Я и есть та самая плохая компания! Но я жив, и у меня пока ещё есть надежда… У меня… У меня есть… А сколько их, других,(показывает на трупы на каталках у себя за спиной) у которых уже ни надежды, ни шанса, ни жизни? (Поворачивается к трупам и вопрошает) Сколько вас?! Сколько ещё?! Каждый божий день!..

Ладно, братцы, пока суть да дело, не в тишине ж нам работать…(усмехается). Вот послушайте, как со мною было, если что на ум придет – вы подпевайте. Не это ль наша общая песня? (Смеётся, словно хорошей шутке, и начинает работу: смотрит бирки на ногах трупов, мочит и отжимает ветошь, начинает обыкновенные свои рабочие действия. А с тем–и рассказ. Сначала медленно, тихо и вроде бы не придавая значения словам, которые произносит, потом уже постепенно расходится, вовлекается, в голосе появляется живость, прорезаются интонации).

Доктор:Город Саратов. Зима. Наши дни. Не вчера, не сегодня, не завтра, а всё вместе и ничего из этого в то же время. Я бы, наверное, даже начал вспоминать, где и когда так было, если бы не знал наверняка, что это «Как будто» (выделяет голосом эту фразу). Как будто бы у него дома (показывает рукой в сторону трупа «Он»), в той огромной квартире. В реальности, этого никогда не происходило. Субъективно же оно происходит до сих пор вот здесь (он стучит в себя пальцем по голове), вот здесь (разводит руками вокруг себя, обозначая пространство) день за днём.

Вот здесь(снова стучит в себя пальцем по лбу) – квартира где-то в Саратове. Пустынно и не убрано. Кругом бутылки и упаковки от наркотика, дым и полумрак. Под потолком вразнобой горят несколько лампочек, но они словно бы не справляются с сумраком. Так бывает во сне, когда хочешь убежать или ударить со всей силы, но никак не можешь, вот и электросвет не может.