Максим Цхай – Про папу (страница 27)
И тут я замечаю, что папа улыбается младенческой улыбкой. Довел сына, небо лопнуло, можно уже ничего не бояться.
— Не ори, надоел уже. Вон налей мне чаю лучше.
— Нальет тебе в доме престарелых кто-то чаю, ага.
— Ну и зачем, у меня есть сын.
Ну да. Я у папы есть. Что тут скажешь.
Папа сейчас пьет чай с конфетами. Улыбается, счастливый, самое страшное случилось, а он жив.
Чем не радость.
Коровьих голов для собачьего корма не было, вернее, они были, но у меня не повернулся язык их просить. Папа их выклянчивает даром, а я постоял, как старовер перед пачкой презервативов, пожевал губами и ушел.
Я бы мог, конечно, дать мясникам какую-то мелочь, они все равно эти кости выбрасывают, но туда же рано или поздно пришкандыбает мой родной отец и, узнав, что сын устроил ценовой демпинг и коровьи лбы теперь не отдаются, а покупаются, с криком задушит меня в собственной колыбели.
Собаку, однако, кормить нечем.
Купил говяжьих костей и думаю: за это какая казнь?
Скоро вернется отец. Сижу хихикаю — ощущение как в пятом классе: что-то в школе натворил и ждешь с работы родителей… Что бы наврать, а?
Кстати, вот точно знаю теперь — моральные мучения куда страшнее физических наказаний.
Детей бить нельзя. Меня можно.
Не орите при этом только.
В Германии я чем только не занимался. Был байкером в прославленном мотоклубе, два года работал начальником охраны в клубе, расположенном в городе, который входит в тройку самых криминальных городов Германии, где каждый третий житель турок, албанец или цыган. У меня были прозвища Атилла и Бешеный Японец. Еще я снимался в кино и в германской рекламе школ единоборств.
Откуда же я мог знать, что в расцвете лет получу такую головомойку из-за пакета говяжьих костей.
Война с блохами продолжается на всех фронтах. За пару потравок они понесли тяжелые потери, но до победы еще далеко.
Через пять минут работы снял респиратор — невозможно в нем.
Сел передохнуть на веранду. В небе два солнца, в гости пришли зеленые человечки с Марса, пьем чай.
Да, в процессе травли насекомых выяснилось, что я никудышный осел. А папа нет.
Папа сегодня с утра проснулся в озабоченном состоянии духа и решил установить все траты, что мы понесли со дня моего приезда, дабы ответить на извечные русско-корейские вопросы — «кто виноват и что делать?».
Сел с калькулятором, вынес мне все мозги с требованием вспомнить все покупки и траты от 10 рублей: сегодня папа был щедр и широк душой, обычно же он начинает отсчет с рубля. По причине яркого солнца и хренового сына запутался в дебете и кредите, и я с хихиканьем смотрел, как он пытается высчитать, каким это образом мы прожили три недели всего на две тысячи рублей…
Мне стало жалко отца, и я стал выдумывать несуществующие покупки, естественно, умолчав о том, что доложил к этой сумме тысяч восемь. Вот это я зря сделал, потому что папа пришел в бешенство, и я узнал, что я транжира, это в переводе с матерного сленга на литературный.
Однако фантазия моя тоже имеет границы, и папа все-таки заподозрил меня в подлоге. Я стал выкручиваться, чем запутал все окончательно. Папа распсиховался, сломал карандаш (радость от того, что потрачено всего две тысячи, упорно разбивалась о неоспоримый факт, что это физически невозможно, если не сидеть на ржавой воде и черством хлебе) и сказал, что вот мама, та была хозяйка, она бы смогла так, а такой раздолбай, как ты, наверняка чего-то наврал.
Сидит и смотрит на меня злыми глазами. Много потратили — плохо, мало потратили — еще хуже.
Варю ему вареники, то-то хорошо. И дешево совсем.
Любовь — это не только страстные поцелуи и клятвы над обрывом.
Любовь — это когда совсем уже пожилой папа, до старческого безумия обожающий вареники, дождавшись, пока ты отвернешься, старается подложить тебе на тарелку пару вареников из своей чашки.
Папа уронил на пол полную кастрюлю бульона собаки Белки, и дело даже не в том, что Белка поужинала всухомятку, а в том, что, если бы на кухне разорвался фугас, папа кричал бы меньше, поскольку это были бы виноваты враги. А тут виноваты оказались все, включая табурет и спящую на нем Котасю, просто всемирный заговор предателей какой-то.
Я спасся только тем, что был в этот момент в отхожем месте — алиби стопроцентное, однако не жить же мне там, пришлось выйти и увидеть, что вся кухня залита жирной вонючей жижей с ошметками кожи в желе, и посреди этого болота топчется мой родной отец, снова без тапок, что, впрочем, в этой ситуации даже хорошо.
— Максим! — кричал папа, как брошенный полярник на льдине. — Максим!
Больше он ничего не кричал, так как добавить к картине было уже нечего.
Я схватил из шкафа большое полотенце с целью не допустить проникновения этой плескающейся жижи в прихожую, но чуть не упал, поскользнувшись в бульоне — в другой конец полотенца намертво вцепился папа.
— Ты что! Это же не половая тряпка, а полотенце!
— Не до того — постираем!
— С ума сошел!
— Папа! Жижа сейчас вылезет в прихожую, и всё тогда, под пол затечет.
Секунду жадность боролась в папе с чистоплотностью и, конечно, победила.
— Возьми другое полотенце, пользованное, которое все равно стирать!
Я понял, что спорить с папой бесполезно, ему лишь бы было по его, и, схватив тряпку из бачка для белья, принялся за работу.
Папа мне помогал. Топал босыми ногами в луже, проверял чистоту вымытого, кричал на бульон.
— Папа, лучше уйди.
Надо запомнить эту интонацию, вдруг когда-нибудь в кино убийцу играть буду.
— Ты что сделал? Кто так моет?
Я молча собирал бульон в ведро, вылив туда раствора для мытья посуды.
— Это для посуды, ты что творишь! Ну вот, все перемывать…
Поминая тихим словом частный дом, в котором нужна собака, собаку, которая осталась без привычного ужина, папину старость и свою судьбу, я собрал бульон в ведро и быстро вылил, иначе папа поставил бы ведро на огонь: перекипятить — и вполне можно собаке дать…
Едва отмыл руки от липкого жира, протер пол начисто, сел передохнуть.
И увидел, как папа, достав половую тряпку, поминая мое имя добром, теперь моет пол «как надо».
Ну и фиг с ним, прости господи.
А Белка поест и хрустиков. Я тоже люблю вафельные стаканчики грызть.
У собаки среди лета разболелись уши. Купил пипетку и капли.
По ночам зоопарк превращается в цирк.
— Так, ну над моими ушами поиздевались, колбаса съедена, теперь можно немного пошали-и-ить…
Собака Белка обегает веранду по часовой стрелке, потом против часовой. Папу мы уже не боимся, больные уши, в которые я ежедневно закапываю рублей так по пятьдесят в каждое, дали нам одноразовый, но ежедневный пропуск в дом, и мы им пользуемся вовсю. Можно опять громко топать когтями по деревянному полу, радостно фыркать и…
— Да! Котася! Где-то здесь обитает Котася. Сейчас мы ее найде-е-ем…
Котася мирно дремала на старом сундучке, где хранятся сахар и соль, а теперь с недовольством, граничащим с брезгливостью, смотрит на эту собачью карусель.
Собака Белка панибратски наступает на нее ногой.
— Котася! Друг!
— Оставьте меня.