Максим Тихомиров – Мю Цефея. Только для взрослых (страница 31)
— Я подумаю, Дина, обязательно. Мне бы не хотелось делать плохо тебе, особенно после того, как ты помогла мне с Лилли. Спасибо.
Она кивнула очень сдержанно, то ли из скромности, то ли потому, что все еще на него злилась. Но как бы Рейну ни хотелось отблагодарить ее решением остаться, он ощущал, что еще не перешел ту черту, после которой готов согласиться на всё.
Рейн смотрел на потолок. Такой низкий, что, казалось, можно достать до него, протянув руку. За крошечным окном растекалась наряженная в мириады огней ночь. В этой квартирке все было каким-то маленьким, узким, тесным… Но при этом достаточно милым и опрятным — тут Мэй не соврала. Даже из вентиляционной решетки тянуло не подгоревшим маслом, а чем-то сладко-карамельным. Самое то для девочек, а Рейну было в общем-то все равно, лишь бы дешево, да при этом не пропитаться насквозь злачной вонью подвальных каморок.
Вот он уже нашел себе и жилье, и работу, от которой, правда, почти отказался, но все же… Оброс какими-то знакомыми. Город всасывал в себя, не оставляя шанса на возврат к прежней жизни. Да и куда возвращаться? Пока Рейн не нашел Лилли, разве мог он сдаться, уехать? А она никак не хотела находиться. Наводка от Дины Фантом тоже оказалась пустой — там сестра никогда даже не появлялась.
И писем она по-прежнему не писала. Да и был ли в них прок? Чем больше Рейн блуждал по ее неверным следам, тем больше убеждался, что с этими письмами было что-то не так. Мистер Андерс, который никогда не работал в «Часе близнецов», — мошенник? Мистическое место работы, где она никогда не работала, — или Рейн просто неверно опознал приметы? Счастливая жизнь в достатке в том же самом городе, где Рейн не знал, от чего лучше отказаться: от завтрака или поездки до центра на гиперрейле.
Ты лжешь мне, Лилли?
— Хочешь ириску?
Рейн не понял, откуда Мэй взялась в его комнате, но и не особенно удивился — всего за сутки их совместной жизни близняшки успели показать себя совершенно беспардонными соседками.
— Не надо, спасибо…
— Ну и дурак! Между прочим, ириски — отличное средство от хандры.
— Ладно, давай проверим. — Рейн потянулся за конфетой.
Но стоило его кисти оказаться рядом с протянутой рукой Мэй, как та ловко ухватила Рейна за запястье.
— Эй, Беленький! Знаю, тебе сейчас кисло: сестра пропала, всё такое… Но надо как-то собраться, а то впору лечь и помереть. Съешь ириску!
— Вообще-то я и собирался, пока ты не вцепилась мне в руку. — Рейн через силу улыбнулся.
Почему-то рядом с Мэй и ее близняшкой такое вот бездеятельное лежание в депрессии казалось проявлением кошмарного слабодушия. Он принял угощение и, пока разворачивал хрусткий фантик, в комнате появилась Джун.
— Пойдем с нами? — Мэй встала рядом с близняшкой, и только сейчас Рейн заметил, что они обе нарядились в короткие блестящие платьица рубинового цвета и ярко накрасились. — Мы в клуб, чего и тебе советуем. Пора увидеть, что в этом городе есть не только безработица и безбожные цены.
И Рейн не нашел причин, чтобы отказаться.
Клуб походил на огромное электронное сердце, пульсирующее в такт ритмичной музыке. Иллюзию сокращений создавала алая мигающая подсветка по всему фасаду, окна закрывали голограммы с отрывисто движущимися силуэтами. Мэй и Джун подхватили Рейна под руки, и они втроем вошли внутрь.
Агонизирующие свет и звук, запахи тел, алкоголя, дыма, затуманенные глаза, случайные касания. Шумная толкливая реальность, втягивающая любого, кто готов растворяться, и выплевывающая тех, кто старается сохранить себя.
Рейн ощутил себя в эпицентре водоворота, полного плотских наслаждений и почему-то бессильного против одиночества. Всё кружилось, кружилось, кружилось и не способно было задеть.
— Нет, Рейн, так не пойдет! — проорала ему в ухо Мэй.
Неужели она так легко читала с его лица? Особенно здесь, среди сотен вспыхивающих на миг и тут же гаснущих человеческих масок, где сложно было уследить даже за самим собой.
— Дашь еще одну ириску?
— Лучше!
Сестры поволокли его куда-то сквозь толпу, сквозь плотную, почти осязаемую музыку. Рейн уже предчувствовал, что они задумали, и заранее знал, что не откажется. Он извел, измотал себя тревогой, просто устал не любить этот город. Хотелось увидеть Рождество Лилли. Яркие огни и счастье.
— Это Геновефа де Мо. — Мэй притащила их в отгороженную ложу, где на диване полулежал мужчина в белоснежном старомодном костюме. Высокая полупрозрачная стенка частично экранировала звуки музыки, позволяя говорить, не переходя на крик. — Наш джинн, маг и друг.
Рейн не заметил, чтобы мужчина стремился пожать ему руку в знак знакомства, а потому и сам не двинулся с места. Это шоу Мэй, пусть она там и заправляет. И она, конечно же, охотно удержала инициативу:
— Мо, нам нужны сладости для нашего приятеля, он грустит. Потом рассчитаемся.
— О, свет моих очей, — голос мужчины оказался густым и тягучим, истинной патокой, — друзья моих друзей печалиться не будут. Отведай мой лукум, и яростный самум его тоску сметет.
Рейн приподнял бровь, но Джун сдавила его локоть, бессловно веля попридержать удивление при себе. Он послушался и был вознагражден — Геновефа извлек из складок одежды золотую коробочку и открыл перед Рейном. Словно живые блестящие леденцы, там толклись маленькие скарабеи. Да, не таких сладостей он ожидал, и что с ними делать — не представлял абсолютно.
Мэй пришла на помощь. Она подцепила ноготками алого жучка и поднесла к носу Рейна.
— Не бойся, — шепнула близняшка, когда Рэйн вздрогнул от щекотного прикосновения лапок к коже. — Позволь ему.
Он думал, что задохнется или что желудок вывернет от отвращения, но Мэй казалась такой уверенной… Тогда Рэйн зажмурился, задержал дыхание. Позволил щекотке пробежать до самой носоглотки.
И свет разлился фантастическим сиянием.
Вспышки света, звука, запахов. Миг — белые экстатические лица, как на фото. Миг — кромешная чернота космоса. Рваные движения в дымке, пульс толкающей в грудь музыки, смесь чужих духов и табака.
Рейну понравилось, что он не забыл о проблемах, но они будто перестали быть проблемами, перестали давить. Ясное чистое сознание, свободное от гнетущих «не выйдет», «никак», «никогда». Шаги и решения обрели четкие очертания и теперь вели прямиком к цели, к успеху. Всё получится, а сейчас — танец.
Мэй и Джун по-прежнему были рядом. Мягкие, гибкие, как кошечки. Он и сам двигался не как обычно — идеально отрабатывая техничные элементы, а будто был нанизан на музыку, и теперь лишь она управляла его телом, а Рейн позволял. Он стал частью всего, и всё стало частью его. Мир обнимал, принимал и по-отечески подталкивал вперед. И откуда-то через темноту, просеянную вспышками стробоскопов, для него светило солнце.
Мэй потерлась бедром о его бедро, Джун прильнула с другого бока. Рейн обнял обеих, пробежал пальцами по ткани платьев. Такие теплые и близкие. Их темные глаза в свете прожекторов блестели отполированными ониксами.
Вспышка, вспышка, вспышка.
Мягкие осторожные губы коснулись его губ. Чьи они? Мэй или Джун? Язык дразняще скользнул по кромке зубов, и вот уже другие губы. Точно такие же, но пахли — ирисками. Мэй.
Сладко, горячо и хотелось больше.
Они как-то оказались в квартире, и Мэй обнимала Джун, пока Рейн стаскивал с себя футболку и джинсы. А может, Джун обнимала Мэй. Он перестал различать, когда они перестали говорить, и их запахи смешались. Вдвоем близняшки уже были чем-то цельным, завершенным. Но, когда они втянули Рейна в круг, он не почувствовал себя лишним.
Теснота квартирки обрела новую ценность: шаг, объятие, шаг, два языка у него во рту, шаг — и они уже на кровати.
Рейн целовал ключицы и шею одной, наверное Джун, одновременно задирая подол платья Мэй. Когда его пальцы скользнули по трусикам и подцепили невесомое кружево, она выгнулась, раздвинула колени. Джун тут же толкнула его подбородок, заставляя поднять лицо, поцеловала, чуть прикусывая губы.