Максим Сонин – Охота (страница 11)

Но, с другой стороны, черт в человека сам войти не может. Про это отец всегда говорит. А это было интересно – как так вышло, что Юлик в себя черта пустил. Потому Акся не уходил, хотел дослушать.

– Вам в городе понравится, – говорил брат. – Там столько церквей – и все разные. А еще школы есть.

Ева на сестру засмотрелась. Уже два года как сестра изошла в мир, а почти не изменилась, только волосы совсем коротко остригла. В Обители такое не позволялось, но в мире, отец говорил, иногда приходится сестрам стричься, чтобы с мирскими общаться. У Евы еще настоящие уроки в школе не начались, но отец по субботам для самых младших на ступеньках молельни рассказывал про мир. Про соблазны, про мирских людей, про чертей и бесов. Это были разные существа. Вот в Юлика черт вселился – черт наставляет, соблазняет. А бес ломает просто, своего ума у него нету. В Бабе, например, когда-то бес был – поэтому у нее челюсть на сторону свисает.

Ева так задумалась, что не заметила, что Юлик ее за руку взял. Руку выдернула, перекрестилась. Черт в человека сам перейти не может, ему проход нужен, а через руку самое простое перейти. Юлик нахмурился, покачал головой.

– Ева, – сказал он. – Да зачем бы черт меня надоумил? Я же тебя не от Бога отворачиваю. Наоборот даже.

Ева хотела ответить, но тут влез брат.

– А что ты в городе делал? – спросил Акся. – Расскажи.

– Грузовик водил, – сказал Юлик. – Помогал склад собирать-разбирать. Братьям и сестрам, которые в мир изошли, посылки из мастерской передавал.

– А с мирскими разговаривал? – спросил Акся.

– Разговаривал, – сказал Юлик. – Там мирских много. Я у них еду в магазине покупал, потому что в городе нельзя просто из погреба еду достать, она в магазине продается.

– Понятно, – сказал Акся. Если брат что-то покупал, значит, держал в руках деньги, а это объясняло, откуда черт взялся. Деньги – соблазн самый страшный, и поддаться ему легче, чем другим, потому что все думают, что черт только в живом теле прятаться может, а что деньги по подобию человеческих душ созданы и поэтому образами человеческими помечены, об этом не все задумываются. Больше с братом говорить было не о чем, нужно было пойти к отцу и все ему рассказать.

– Да непонятно тебе, – сказал Юлик. – Ты просто испугался, я знаю. Самому вначале страшно было. А это тебя черт не пускает.

– Если это меня черт не пускает, – сказал Акся, – тогда сам же себе сердце перекрести. Если врешь, у тебя сердце лопнет.

Ева испуганно на него посмотрела. С одной стороны, человек, в котором черт, сердце себе не перекрестит, а с другой – не хотелось, чтобы у Юлика сердце разорвалось, даже если в нем черт сидит.

– Нет во мне черта, – сказал Юлик. Стал стягивать рубашку.

Дети смотрели на него странно, с недоверием. Юлик-то вообще с ними заранее говорить не собирался. Думал – утром, когда соберутся, зайдут со Златой за детьми, отведут к грузовику, а там, уже по дороге, объяснят, что хотят из Обители навсегда уехать. Но Злата настояла, что детей нужно заранее предупредить. Ева маленькая, послушается, а вот Акся мог и заплакать или закричать, а тогда бы сбежать не получилось. В Обители, кроме грузовика, у отца еще машина имелась, спрятанная. До города ехать два часа – отец бы их догнал, даже если бы до грузовика успели добраться. Вот и нужно было, чтобы дети миром пошли, не брыкались.

А оставлять их было нельзя. Акся – Златин сын, она бы без него не уехала, а про мелкую Юлик Соне обещал, что не бросит. И до этого, еще раньше, Тае обещал, что будет своих двух сестер беречь. Тая давно умерла, но обещание с человеком не умирает – на всю жизнь остается.

Юлик перекрестился в пояс, еще перекрестил сердце, царапнул по коже так, чтобы потом синяк остался. Видел, как Ева глаза зажмурила, а Акся весь напрягся, сощурился. Дети боялись, что им в глаза кровью от разорвавшегося Юликиного сердца попадет. Но сердце осталось на месте – Юлик чувствовал, как оно в груди стучит.

– Клянусь, перед людьми и Богом. – Юлик еще раз перекрестился, медленнее. – Что ни черт, ни бес, ни сам Сатана мне не указчик, что черта я в лицо знаю и в себя не пущу.

Акся вздрогнул. Грудная клетка у брата не разошлась, и все его внутренности на землю не вывалились. А это означало, что черта в нем нет и что говорит он правду. Акся попробовал собственное сердце перекрестить, но в последний момент отвел руку, испугался. Сердце под рубашкой дергалось, дрожало. А отец говорил, что если в собственной Вере сомневаешься, то нужно положиться на сильных Верой братьев. Юлик, оказывается, был из таких, а Акся этого не разглядел и теперь стыдился.

Вера открыла глаза и сразу же их закрыла снова, потому что из окна больно светило солнце. Потянулась, хрустнула шеей. Села. Все еще не открывая глаз, пошарила рукой по кровати, но ничего не нашла. Тогда свесила с края ноги, придвинулась к тумбочке. Открыла все-таки глаза, чтобы посмотреть на телефон.

Поверх телефона лежал сложенный пополам листок из Мишкиного блокнота. Вера вздохнула, открыла записку.

Доброе утро. Надеюсь, ты хорошо спала. Я ушла, потому что ночью нашли труп Голоса, который друг Журналиста. На столе нет завтрака, потому что он бы остыл и я не знала, что приготовить. Прости. Я тебе буду писать про прогресс в телефоне, напиши, когда проснешься, а лучше сразу позвони. Если буду рядом, можем вместе позавтракать.

Разобрав закорючки в конце записки, Вера снова вздохнула и стала одеваться. Проснулась она в хорошем настроении и на Мишку не обиделась, но все равно жалела, что соседка ушла и не встречает ее утром с новостями о расследовании. Вера любила слушать Мишкины аудиосообщения, к которым сама же соседку приучила, но еще больше она любила смотреть на Мишкино лицо, когда та объясняла свою очередную находку. Подумала даже, что надо сказать Мишке, чтобы записывала сообщения не голосом, а сразу видео.

Аудиосообщения, которых соседка успела записать десяток, Вера прослушала, пока чистила зубы и заваривала кофе. Мишка звучала весело, но Вера уже давно научилась по голосу определять степень усталости соседки – та явно так и не ложилась.

С места преступления Мишка поехала сразу по местам, в которых появлялся убитый, по тем кафе и барам, которые ей удалось установить самой. Ехать пришлось в случайном порядке, потому что открывались все эти места в разное время и в тот момент, когда Мишка начала свой маршрут, открыты были только бар и антикафе в противоположных концах города.

Фотографии из тех мест, которые опознать не удалось, Мишка скинула Вере, и Вера, сев за стол, быстро эти фотографии просмотрела. Со всех снимков на нее смотрел черноволосый Голос. Иногда он обнимал девушку или парня, в паре мест был сфотографирован с несколькими людьми. Большинство мест были незнакомые, но на одной фотографии Вера задержала внимание. Голос тут стоял за барной стойкой, опирался о плечо накачанного бармена. За их спинами тянулась полка с бутылками, среди которых Вера заметила два розовых пластиковых стаканчика. Стаканчики были неудобной формы – очень широкие у основания и еще больше расширяющиеся кверху, так что их легко можно было принять за плошки.

– Это такой клуб-слэш-бар в центре, – наговорила Вера в телефон, перекинув Мишке фотографию. – Называется «Б-Гема». Я там в прошлом году была на концерте.

У нее и самой в инстаграме где-то была фотография с одним из этих стаканов.

«Доброе утро, – написала Мишка. – Ты хорошо спала? Не обижаешься?»

– Нет, – сказал Акся. Они с сестрой сидели под крыльцом молельни. Юлик довел их до спален и ушел, но Акся видел, что мелкая еще не до конца определилась, а значит, ее нужно было наставить. Он взял ее за руку, вывел на двор и к молельне, к стене под крыльцом, возле которой молились младшие.

– Да откуда ты знаешь? – Сестра провела пальцами правой руки по ладони левой. – Ты не знаешь.

– Юлик не наваждение. У черта, даже в человеческом образе, рога остаются и хвост. Про хвост не знаю, а рогов, ты видела, нету, – сказал Акся.

– А ты не знаешь, – сказала сестра, – у черта рог может быть на животе. Или в подмышке. Или вообще на попе. Ты же его без штанов не видел. Может, у него хвост, а прямо под ним рог.

– Это сказки. – Акся, чтобы сестра поняла, стал жестами показывать. Щелкнул себе рот ладонью, покрутил пальцем в воздухе, потом хлопнул, не сильно, чтобы не шуметь, себя по колену. – У черта рог или на голове, или иногда на лице, как борода.

– Баба рассказывала, – сестра сделала надменное лицо, такое, что Аксе сразу захотелось ее ударить, – что рога могут где угодно быть.

– Баба – дура, – сказал Акся, – и не знает ничего, свои сказки она выдумывает все, а ты веришь.

– Ты просто не знаешь. – Сестра опять показала на ладони, потом потерла запястье, провела пальцем по щеке. – Баба ничего не выдумывает, просто ты дурак.

– Ты еще просто в школе не училась. – Акся вспомнил дневную Бабину сказку. – Ты думаешь, у нас в колодце Кощей сидит?

– А ты сходи и проверь. – Сестра зевнула. Акся успел забыть, что мелкие обычно всю ночь спят.

– Я проверю. – Акся поднялся, потянул сестру за собой. – Пошли.

С Верой Мишка встретилась в седьмом кафе из своего списка. Вообще географические перемещения Голоса производили впечатление – судя по его ленте, за один день он успевал побывать в заведениях всех возможных направлений и стилей, в совершенно разных локациях и ценовых категориях. Мишка прогулялась по трем разным пивным, осмотрела два антикафе и один ресторан, расположенный на крыше шестиэтажного особняка. Ни одно из этих мест не походило на кафе «Стулья», в котором продавали Двоицу в Москве. Конечно, Мишка не только сравнивала эти места со «Стульями». Она изучала меню на предмет каких-нибудь кодовых слов, болтала с барменками и официантами, осматривала стены в залах, коридорах и туалетах на предмет плакатов, граффити или каких-то других знаков. В «Стульях» на стене висела бумажка с рисунком – тем самым заштрихованным кружком, который Мишка видела на шее у убийцы в Москве, а потом на салфетке в квартире у Журналиста.