Максим Сонин – Обитель (страница 28)

– Я выясню, – сказал Даниил Андреевич. – Но Гуров и сам понимает, что тут скандал никому не нужен.

– Значит, вот что. – Министр вздохнул. – Всех просто держите, никаких больше следственных мероприятий, ничего. Ждем федералов, им все отдаем. Журналистку – если попросят. Не попросят – поговорим с ней и выпустим.

– Понял. – Даниил Андреевич потянулся к телефону, снова включил микрофон. – Костя, ты тут?

Получив указания от начальства, Костя расслабился и наконец поехал домой. Завтра предстояло передавать дело, а пока можно было отдохнуть, выспаться и потом еще на свежую голову подумать.

Жил Костя один, по-спартански. В двухкомнатной квартире из украшений – только гитара на стене и икона на книжной полке. Икона была маленькая, бумажная. Мама, когда навещала, всегда прятала среди книг. Костя ее находил, выкидывал. Игра эта происходила молча, в обоюдном понимании, много лет. Потом мама умерла, и последнюю ее икону Костя оставил – решил, что будет служить лишней маминой фотографией.

Сейчас, войдя в квартиру, на икону посмотрел с усталой неприязнью. Вроде привык за четыре года к этому лицу. Святой равноапостольный царь Константин смотрел строго, и взгляд этот обычно вызывал у Кости улыбку, потому что никак не сочетался с косой, обрамлявшей голову святого и делавшей его похожим на Юлию Тимошенко. В руках святой сжимал длинный крест – сжимал не как оружие, а как драгоценность, которую кто-то хотел у него вырвать. Костя мог в шутку и обратиться к святому, спросить, как тот провел день. Но сегодня, встретившись взглядом со святым, Костя передернулся. Вспомнил арестованных мужиков с их крестами и татуировками и, главное, утреннюю женщину, пытавшуюся не пустить его на пепелище. Где-то она сейчас гуляла по городу в своем тряпье.

Варвара, одежда которой и вправду была неряшливой, но никак не тряпьем, нигде не гуляла. С тех пор как прибыла в Успенский монастырь, сидела с Адриашкой и мелкой его девкой. Свою собственную девочку отдала, прибыв, монахам, чтобы посадили под замок. Сначала нужно было встретиться с блудным убийцей и его «дочкой».

Варвара никогда не призналась бы в этом, но Адриашку она любила больше других детей. Хотя так сложилось не сразу – вначале мальчик ее пугал, был злой и будто несчастный, все время норовил если не другим, то хоть себе больно сделать. Но за год, проведенный у Варвары, во-первых, подрос, во-вторых, будто просветлел. Варвара видела, что в нем много хитрости, много неверия, но тем больше он ей нравился. Хотелось узнать, как этот мальчик к Богу придет – а не прийти не мог, потому что жил в Обители, жил с отцом, почти что при Боге.

Вот и сейчас, пока игумен, встретивший Варвару, дрожал от страха, что у него в монастыре убийцу поселили, Варвара убийцы не боялась, наоборот – чувствовала: сейчас увидит нового Адриашку, мудрее и осознаннее. Про себя при этом, конечно, все равно звала его так, потому что помнила тринадцатилетним мальчиком и, сколько бы раз с тех пор его ни видела, все равно – мальчик и есть мальчик.

Мальчик встретил ее в избе, усадил за стол, стал расспрашивать о здоровье. Говорили тихо, потому что на кровати спала девчонка. Ее Варвара сразу признала – и вправду Ева, Таина дочь. Даже похожа была на покойную.

Мальчик же, несомненно, изменился. Борода у него отросла, руки все были в мелких царапинах, а под ногтями, видимо недовымывшись, чернела кровь. Варвара знала, что отец Адриашку в колодце целый месяц продержал, – и видела, что слишком долго это, месяц в колодце. Нездоровое что-то было в глазах у мальчика, хотя говорил он уважительно и приветливо и в первый момент, увидев, сразу благословения попросил.

В отличие от успенских мужиков, которым Варвара была никто, Адриашку она благословила, поцеловала в лоб. Носом дернула – от мальчика пахнуло застоявшейся, мертвой кровью.

Адриан на матушку Варвару смотрел с легким огорчением. Во-первых, она оказалась такая же мертвая, как и другие. Толстое старое лицо, покрытое даже не морщинами, а скорее трещинами, казалось сделанным из воска. Боялся даже, что, когда будет целовать в горячий лоб, губы оплавит. А во-вторых, обидно было, что матушка стала такая старая. Ведь вроде видел ее не так давно, может год назад, а за это время ее будто воздухом надуло, и стало видно, что кожа пористая, глаза подслеповато пучатся, горло почти мешком лежит.

Сначала, как полагается, об ее здоровье спросил, потом свою ногу показал, чтобы матушка и рану благословила. Не потому, что в благословение верил, тем более от мертвой, а чтобы время потянуть и старуху уважить. Матушка ногу перекрестила, потом спросила:

– Чай у тебя есть? Весь день на ногах.

Электричества в избе не было, но Адриан весь день топил печь и на ней сейчас же хотел поставить чайник, но матушка махнула рукой:

– Сиди уж, болезный. Сама сделаю.

Сказала по-домашнему. Точно так же ставила чай, когда Адриан был маленький и жил у нее с другими мальчиками. Всегда сама, хотя все остальные дела по дому мальчики исполняли. Адриан даже улыбнулся: и мертвая матушка все равно оставалась той же хозяйкой в любом доме, в чужой избе все равно у печи стояла. Подумалось, что нужно бы самому такую найти. Или вырастить – Адриан глянул на спящую малую, еще шире улыбнулся, да так, что сверкнули зубы. Матушка этого не видела – возилась с чайником. Адриан посмотрел на нее снова, на согнутую спину, подумал, что можно бы ее прямо сейчас мордой в кипяток сунуть, обварить, как в сказке про мертвую воду. Но сказку вспоминать не стал. Вместо этого решил прямо заговорить.

– Матушка, – сказал Адриан. – Я сам хочу малую в приют отвезти. Тревожусь за нее.

Варвара обернулась, очень пристально посмотрела на Адриашку. Подумалось вдруг, уж не решил ли он с матушкой Марией по старой памяти покончить. Этого ему позволять было нельзя. Мария не отец – она не только за своих, она за всяких детей вступается. Пока отец в Обители своих троих сыновей воспитывал, чтобы жировали, Мария за то же время не один десяток оборванцев выходила, на ноги поставила. Ее дети и у отца на побегушках, на грузовиках работали и во многих других местах.

– Нельзя тебе в приют, – сказала она, переходя по комнате, роясь в единственном шкафу, где стояли большие глиняные кружки. – Там сейчас девочки одни. Вдруг не стерпишь, увезешь кого.

– Я же не шучу, матушка, – сказал Адриан. – Как о родной дочери заботиться буду.

– Как о дочери. – Варвара даже крякнула. – Да что ты знаешь о воспитании?

– Так я же наставником был, духовником, – сказал Адриан. – Софью, Евину старшую сестру, наставлял.

– И как наставил? – спросила Варвара возвращаясь к чайнику. Из жестяной банки насыпала в чайник заварку, другую, из того же шкафа, поставила на стол. В банке стеклянной был монастырский мед.

– Нехорошо наставил, – понурил голову Адриашка. – Но теперь умнее стал. Знаю, что девку надо в черном теле держать.

– Жди. – Варвара закрыла чайник, снова сунула в печку. Сама встала к ней спиной, будто охраняя, стала вслух считать до шестидесяти.

Адриан снова ухмыльнулся, вспоминая детство. Сколько раз слышал этот ее чайный счет. По нему дети знали, что пора в дом идти, – раньше матушка громко считала, так что до леса слышно. Теперь же гудела, будто метроном, видимо, малую будить не хотела.

Наконец счет кончился, и матушка достала чайник, принесла на стол. Хлопнула Адриана по руке, когда он потянулся к кружке.

– Тебе мед надо, – сказала она, – чтобы нога зажила.

Мед вмешивала долго и много, и, только когда села с собственной кружкой, Адриан позволил себе снова потянуться над столом. Выпил – чуть не обжег губы, но чай был сладкий, вкусный и точно такой, как в детстве. Матушка дула на кружку, пить пока не решалась – Адриан понял. Боится все-таки за свое восковое лицо, жирное. Сам специально стал пить быстро, так что в горле запершило. Улыбался, глядя на матушку.

Когда кружка опустела, сказал еще раз, теперь уже заранее решив, что спорить не будет:

– Сам с малой в приют поплыву. Укажешь, где приют, я сам найду, сам с матушкой там поговорю. Очень мне на нее посмотреть снова хочется. Все-таки семнадцать лет не виделись.

Матушка молчала. Адриан принял это как согласие, по столу рукой хлопнул.

– Если там хорошо все, – сказал он, – девочку там оставлю, а сам, как митрополит наказал, в монастырь уйду. Хотя вроде и отмаливать нечего.

Тут матушка заговорила, но как-то иначе, чем раньше. Не устало, по-матерински, а сурово, глядя прямо в глаза.

– Грех на тебе, Адриан, – сказала матушка. – Такому грязному человеку к детям нельзя. Сначала отмолишь, а потом уж в приют поплывешь.

– Какой грех, матушка? – спросил Адриан удивленно, даже недоверчиво. Не ожидал, что матушка вдруг начнет его грехами стращать.

– Отца родного убил, мать, – сказала матушка. – В колодец кинул, как скотов. Родной свой дом спалил. Братьев, сестер не пощадил. Ну?

– О чем вы, матушка? – Адриан удивленно посмотрел на нее, вскинул руки. – Кого я могу убить? Это грех, матушка.

Адриан смотрел на сухой искривленный рот матушки, из которого только что вырвались, словно саранча, эти обвинения. Обвинения, которые игумен Успенского монастыря побоялся произносить. Обвинения, которые побоялись или не догадались произнести братья в гараже. Адриан ждал этих обвинений, готовился к ним, знал, что мертвые потребуют от него ответа. Но не от матушки, не от нее, которая всегда оберегала.