Максим Сонин – Обитель (страница 22)

– Понял, владыка, – сказал игумен. Про своих он не спрашивал, но Иосиф все равно сказал: – Твоих нет больше. Всё с ними. В твоем монастыре братьев и так хватит.

По ту сторону телефона игумен Успенского монастыря перекрестился, вздохнул, но без горечи. В его голове полицейская тюрьма походила на раковый корпус: люди иногда оттуда выходили, но редко, и молиться нужно было об их спасении в той жизни, а не об излечении в этой.

– Там всех мордами в пол, – сказал министр. – Если кто-то даже мимо проходит, забрать, не допрашивать, кинуть на сутки. Всё обыскать, опечатать. Что не увезете в вещдоки, сжечь или вывезти за город. Чтобы там от склада голые стены остались.

Даниил Андреевич понимал, что теперь, когда перемирие заключено, министр опасается, что митрополит воспримет любое снисхождение по отношению к «отступным» монахам за слабость. А министру совсем не хотелось проявлять слабость. И так он только что, в общем-то, признал суверенность областных монастырей и их закрытость для МВД.

– Кто у тебя всем этим занимается? – спросил министр.

– Сейчас – Гуров, – сказал Даниил Андреевич.

– Давай я с ним сам поговорю. – Министр рукой по-просил телефон. – Сделаю заодно человеку приятно.

Костя поднес телефон к уху, постарался ответить не слишком раздраженно.

– Алло, Даниил Андреевич? – сказал он. Вокруг уже начали сгущаться сумерки, а до окончания работы на пепелище было еще далеко. Закругляться пока совсем не получалось.

– Константин, это министр МВД по области на связи, – раздалось в трубке. В первый момент Костя подумал, что это розыгрыш, но бросил один взгляд на расчищенную от трупов поляну и сразу передумал смеяться.

– Здравия желаю… – начал он, но в трубке раздалось:

– Вольно.

Костя замолчал.

– Константин, – сказал министр, – сейчас ребят своих оставляете, быстро едете в город по одному адресу, на склад, и там устраиваете рейд, с масками, автоматами и применением спецсредств. Отряд будет ждать на месте. Все задержанные проходят по триста семнадцатой и рассматриваться должны как вооруженные и представляющие опасность. Здание обыскать, любые вещдоки – в отдел, все остальное содержимое склада подлежит немедленному уничтожению. Прямо сейчас, это понятно?

– Есть, – сказал Костя. – Вас понял.

– Адрес сейчас Даниил пришлет, – сказал министр. – И давайте, чтобы уже сразу отрапортовались.

В трубке раздались гудки. Костя посмотрел на телефон, а потом облегченно вздохнул. Все-таки кто-то проделал работу, кто-то принял важные решения. Триста семнадцатая – статья о посягательстве на жизнь сотрудника правоохранительных органов. Не побоялся министр церковников и решил убийц Казаченко прижать. Костя посмотрел на присланный Даниилом Андреевичем адрес, выдохнул через нос. Тот же адрес переслала сорока минутами раньше журналистка. Костя прикинул: до города было ехать около часа, а значит, сейчас она все еще была в дороге. Можно было предупредить. Он достал телефон и нерешительно потянулся за сигаретами. Сообщать журналистке о предстоящем рейде было явным нарушением инструкции.

Журналистов высадили там же, где забрали утром. Все они сразу разбрелись, но никто не уехал – на парковке вспыхнули огоньки сигарет. Кучками и по одиночке. Элеонора тоже постояла, покурила, чувствуя странную солидарность. Все эти люди, даже те, кого она бы не хотела называть коллегами, сегодня пережили, наверное, самый страшный опыт в своей жизни.

Подошел, кутаясь в тонкую куртку, фотограф.

– Ты что, здесь весь день ждал? – спросила Элеонора. Фотограф усмехнулся. Было ясно, что он ждал возвращения «буханки» в редакции.

– Там… – Элеонора махнула рукой куда-то в сторону, замолчала. Фотограф кивнул.

– Мы по ТВ следили, – сказал он. Элеонора задумчиво посмотрела на телевизионщиков, которые держались плотной кучкой, молча курили, разглядывая друг друга.

– Мне сейчас дальше ехать надо, – сказала Элеонора. – Но ты вот что. Если я завтра в редакцию не отзвонюсь, найди такого следователя. Константин Гуров.

– В смысле? – Фотограф устало потер лоб. – Ты сейчас куда?

– И вот еще что. – Элеонора достала телефон. – Запиши номер, хорошо? Гурова ищи завтра, а если я сегодня тебе не отпишу часа через два, по этому номеру отправь одно сообщение. И вот.

Элеонора вытянула из кармана ключи, всучила застывшему фотографу.

– Эль, – затряс головой фотограф, – давай я с тобой поеду. Или пойду. Куда ты?

– Не надо. – Элеонора показала ему экран, чтобы он мог списать номер. – Сейчас сообщение продиктую.

К главному входу на склад Элеонора не пошла, потому что он был открытый и просматривался из окон. Если детективка до сих пор находилась в этом здании, значит, была в опасности или не могла нарушить маскировку. Элеонора надеялась на второе.

Она обошла здание по дворам и оказалась у высокой кирпичной стены, заставленной ящиками и мешками с песком. Забралась на ящик, который показался ей особенно крепким, подтянулась и заглянула во двор здания. Там было пустынно, только у запертых ворот двора стоял грузовик, накрытый полиэтиленом.

Белое полотно подрагивало и шуршало. Кто-то возился в кузове. Элеонора посмотрела под стену: там лежал снег, из которого торчала какая-то черная палка – то ли кусок арматуры, то ли просто сухая ветка. Прыгать было страшновато, к тому же спрятаться во дворе было негде. Элеонора слезла обратно, пристроилась на ящике. Во дворе раздались голоса, и она приподнялась, пытаясь вслушаться, но разговаривали люди во дворе негромко. Элеонора подтянулась снова и увидела, что у грузовика стоят двое мужчин в длинных белых рубашках и камуфляжных штанах. Они обменялись еще парой фраз, а потом оба ушли внутрь, хлопнув тяжелой дверью. Элеонора покачалась секунду на стене, а потом перекинула через нее ногу, свесилась во двор, спрыгнула в снег. Быстро перебежала к грузовику и нырнула под полиэтилен. В раскрытом кузове стояли деревянные ящики, затянутые пленкой.

Элеонора пробралась вглубь кузова, чтобы, если что, была возможность спрятаться за одним из ящиков. Быстро разорвала пленку, стала высвобождать дощатую крышку. В ящике ровными рядами были уложены пакеты с белыми таблетками.

– Девочку к Марии отправим, – сказал игумен Адриану. – Ты же пока здесь поживешь, а потом тебя митрополит в Ладожский монастырь назначит. Ему только с игуменами там сговориться нужно.

– К кому девочку отправим? – спросил Адриан, посмотрев на малую, сидевшую у окна со своими веревочками. Девочка вся светилась – нравились ей изба, монастырь, Адриан.

– К матушке Марии в приют, – сказал игумен. – Ее бы Варвара взяла, но сейчас Варвара обительскими делами занимается. Но у Марии девочке хорошо будет.

Адриан молчал. Знал он, что у Яги есть такое имя, но сам им никогда не пользовался. И никто из детей, у Яги живших, никогда так ее не называл. Мария. Адриан еще раз посмотрел на малую. Та улыбнулась чему-то, головой сама себе покачала. Маленькие пальцы на секунду сложили полукрест.

– Я бы девочку с собой взял, – сказал Адриан. – Воспитывать.

И сам чуть себя по больной ноге не ударил. Вот так испугался Яги, что даже не подумал, что нужно самому к ней поехать, как с матушкой поговорить, как с отцом. Взять ее за пустые глазницы и порвать мертвое лицо, чтобы оно больше никогда не разговаривало.

– Куда ее. – Игумен на этот раз был гораздо спокойнее. – Тебе сколько лет, девчонка?

Девочка не повернулась, и Адриан потянулся к ней рукой, потер друг о друга пальцы, чтобы привлечь ее внимание. Вот тут малая отреагировала, посмотрела своими большими глазами на взрослых.

– Тебе сколько лет? – спросил игумен. Девочка показала пальцами: «шесть», потом повторила голосом. – Читать-писать умеешь? – спросил игумен.

Ева кивнула, хотя ни писать, ни читать не умела. Письма сестре наговаривала, а брат записывал. Кивнула Ева не потому, что хотела соврать, а чтобы муж не сердился. Она уже видела, когда он хочет, чтобы она кивнула, а когда – чтобы головой покачала. Если мужу было нужно, чтобы она согласилась, он смотрел в сторону, чуть надувал щеку, а если чтобы наоборот, то смотрел пристально и на лбу проступали две новые морщины.

– Ну вот, – сказал муж. – Чему ее у Марии научат?

Ева разговор не слушала, потому что голова была гулкая и пустая. Хотелось прилечь на кровать, обнять мужа и спать. Если не спать, то хотя бы дремать. Ева перекинула новый узелок на нити с левой руки на правую, похлопала глазами, чтобы проснуться, потому что вспомнила сказку про ленивую ткачиху. Совсем Еве не хотелось такой ткачихой оказаться.

А ленивая ткачиха жила в большом селе. Пока другие бабы детей растили, мужей кормили, белье стирали, ленивая ткачиха сидела с прялкой, крутила толстыми руками деревянное колесо. Пока другие бабы рыбу чистили, в церковь ходили, в поле спину гнули, ленивая ткачиха у своей прялки гвоздики перебирала, гнула их туда-сюда, по сторонам заплывшими глазами смотрела. Пока другие бабы дочерям мужей находили, сыновей женили, коз и коров доили, ленивая ткачиха тянула пряжу по прялке, пускала по гвоздикам нити, по колесу пальцы. Пока другие бабы старухами стали, на дворах внуков поучали, в ухо друг дружке сказки рассказывали, ленивая ткачиха ногтем за гвоздик зацепилась, и потянула с нее прялка кожу, стала на колесо наматывать. Хотела ткачиха закричать, а лень ей. Сидит, а кожа с пальца, с руки, с груди, с шеи на колесо слезает, на гвоздях сворачивается. С ткачихи кровь течет, рвется мясо на ней, а она все ленится, глазами вращает. Моргать не моргает – веки с кожей сошли, на колесе повисли. Хотела ткачиха подняться, а поздно. Один скелет от нее остался – все кости, мясо да кожа на гвоздях накручены.