Максим Шторм – Дело чести (страница 78)
— Ты полон грехов, безумец, — глухо сказал священник, оттягивая начавший душить его воротничок. — Нет на земле власти выше божьей.
Исповедальня сотряслась от громового хохота.
— Ваш бог — миф, падре! Разуйте свои чёртовы глаза! Нет никого над нами и вокруг нас. И никто не спасёт зовущего на помощь. И я, только я один властен решать, кому жить, а кому умереть. Я не просил делать этого со мной, я не виноват в том, что стал таким, но будь я проклят, если мне не нравится моя жизнь! Я живой кошмар, я бич этого зажиревшего сранного города, я пастырь всех живущих в нём жалких людишек! И мне, будь я проклят, по нраву такая жизнь!
Отец Кларенс не успел больше вымолвить ни слова. Деревянная перегородка буквально взорвалась у него перед лицом, засыпав градом изломанных щепок. На обомлевшего священника надвинулась огромная чёрная фигура. Стоящая на столике свеча испугано затрепетала, тени заметались по сторонам. Высоченный человек, в цилиндре, сокрытый тьмой, протянул к преподобному длинные ручищи. Корявые волосатые пальцы сгребли пожилого священника за воротник плаща. На Кларенса уставились огромные круглые глаза с вытянутыми, будто совиными, жёлтыми зрачками. Глаза Зверя. Глаза Сатаны.
Джек-Попрыгунчик гадливо хихикнул и играючи сдёрнул человека с лавочки, подтягивая к себе, словно паук заарканенную добычу.
— Готовься к встрече со своим богом, падре, — сказал Джек и взревев, с немыслимой силой ударил священника головой от стенку исповедальни.
Раздался хруст, словно лопнуло яйцо. Отец Кларенс, хрипя, беспомощно засучил ногами. По его исказившемуся от дикой боли лицу потекла кровь. Он уже ничего не соображал. И боль потихоньку начала отпускать. Преподобный уже не слышал дальнейших слов своего убийцы. Ему где-то на границе восприятия пели трубы архангелов. Он слышал, как скрипят, отворяясь, ворота рая…
Попрыгунчик слышал только предсмертный сип конвульсивно дёргающегося настоятеля. Зарычав, маньяк вышвырнул обмякшее тело из исповедальни и выпрыгнул наружу, отряхиваясь от щепок. Оглядевшись, Джек радостно крикнул:
— Славься, боже! И встречай нового слугу своего! Надеюсь, ты не будешь возражать, если я внесу в интерьер твоей обители кое-какие изменения? Знаешь, как говорят — всё что не происходит, всё происходит к лучшему.
_____________________________________________________
Элен готовилась ко сну. Нехитрый вечерний ужин превратился в маленький праздник по поводу завершения её первой рабочей недели. Отец, вернувшийся уже впотьмах, принёсший вместе с капельками осевшего на куртке тумана запах машинного масла и дублённой кожи, обрадовался дочери не меньше жены и младшего сына. Александр Харт души не чаял в Элен. И поэтому не взирая на усталость и покрасневшие от недосыпания глаза настоял, чтобы Виктория откупорила припасённую для подобных случаев бутылочку недорогого вина, купленного в лавке мистера Ходжинса, что торговал на соседней улице.
Воспоминания об ужине и выпитая пара бокалов вина продолжали согревать девушку, когда она ложилась в постель. Накинув ночную рубашку и расчесав волосы, Элен уже собирались нырнуть под одеяльце, когда в спальню бесцеремонно ворвался Тони. Мальчуган плюхнулся на кровать рядом с сестрой и прислонил лохматую головёнку к её плечу.
— Тебе и вправду нравится работать в этом доме? — тихо спросил Тони, наслаждаясь каждой минутой, проведённой вместе с Элен.
— Это не плохая работа, глупыш, — девушка чмокнула его в макушку. — Тебя что-то тревожит?
— Я скучаю по тебе… И ещё я заметил, что иногда у тебя становится грустные глаза. Эти богачи тебя не обижают?
— Какие мы глазастые! Дурачок ты мой, ну кто меня будет обижать? Гиллрои почтенные и благородные люди, настоящая элита общества…
— Сейчас ты говоришь прямо как папа, когда он смеётся над… — Тони на миг запнулся, вспоминая новое и от того сложное для себя слово. — Над власть-при-дер-жа-щи-ми! А твоих хозяев он называет буржуями.
Элен приобняла брата и сказала:
— Ты бы поменьше слушал, что рассказывает папка, когда начитается газет или наслушается на заводе последних сплетен… У меня всё хорошо, правда. Гиллрои достойные люди. И у них замечательные дети, которые не доставляют мне ни малейших хлопот.
— Ты их любишь? — в голосе насупившегося мальчика прозвучала ревность.
Девушка рассмеялась:
— Ты что, глупенький… Конечно, они чудесные дети, они мне нравятся, но единственный ребёнок в этом городе, которого я по-настоящему люблю, это ты!
Тони просиял, стоически проигнорировал обращение «глупенький». Признаться, в последнее время его несколько раздражала манера сестры награждать его умилительными девчоночьими кличками. Ему уже десять лет, и он вполне себе почти взрослый мужчина. Папа даже назвал его своей опорой и помощником. Правда, маленьким, но всё-таки!
— Ладно, я пойду спать, а то мам ругаться будет, — сказал мальчик, целуя сестру в щёку. — Она сказала, чтобы я не сильно наседал на тебя. Но завтра ты от меня не отвертишься!
— И в мыслях не было, — улыбнулась Элен, провожая любящим взглядом топающего до двери вихрастого темноволосого мальчугана, в старенькой пижаме, так похожего на отца.
Уже взявшись за дверную ручку, Тони обернулся и, нахмурив брови, сказал:
— Кстати, ты бы не могла поговорить с мамой и попросить её, чтобы она не запрещала мне одному гулять по вечерам?
— И не подумаю! Ты ещё…
— Знаю-знаю, маленький, — уныло протянул Тони. — Но она теперь запрещает мне даже гулять по нашей улице.
Услышанное стало для девушки неожиданностью. Улица Шестерёнок была довольно-таки неплохим местечком, тихим и спокойным, где все соседи знали друг друга. И часто дети допоздна носились весёлыми стайками по-над домами и заборами, забывая обо всём на свете, распугивая возмущённо курлыкающих голубей.
— Мама говорит, что сейчас стало опасно. Они с папой, когда думают, что я не обращаю на них внимания, говорят о каких-то забастовках и беспорядках. И вид у них при этом очень печальный. А ещё они говорят о Джеке-Попрыгунчике.
Элен бросило в жар, но она постаралась, чтобы её улыбка выглядела искренней, а голос бодрым и уверенным.
— Знаешь, мама права, малыш. Времена сейчас пошли неспокойные…
— Этот Джек совсем недавно убил маленького мальчика. Выманил его из дома…
Девушка только руками всплеснула.
— Тони, кто тебе рассказывает все эти ужасы?
— Прочитал в папиной газете, — шаркнул ножкой мальчик. — Мне кажется, что родители порой забывают, что я уже не ребёнок и умею читать. Они боятся за меня… Но мне думается, что этому Джеку нечего делать на нашей улице!
— Порою зло подстерегает нас там, где мы его совсем не ожидаем, — сказала девушка, внимательно глядя на застывшего у двери мальчугана. — Слушайся маму, Тони. И папу. И меня. И никогда не поступай опрометчиво…
— И не заговаривай с незнакомцами! Я знаю! — Тони подмигнул сестре и вышел из спальни.
Вновь оставшись в одиночестве, девушка задумчиво уставилась на горящую на прикроватном столике лампу. Тони был очень сообразительным и наблюдательным мальчиком. И совсем неглупым. Он не должен попасть в беду. Только не он. К сожалению, Элен не решалась сказать того же о себе. Какое-то неясное скребущее чувство надвигающейся беды грызло её все последние дни. Предчувствие нехорошего. С чем это было связано, она не могла сказать. Ей казалось, что нечто непонятное и мерзкое витает в воздухе, принюхиваясь и выискивая себе жертву.
Девушка легка на кровать и, натянула одеяло до подбородка. Лампу она не стала тушить. Ровный уютный жёлтый огонёк убаюкивал и создавал ощущение защищённости. Её маленькая спаленка показалось девушке крепостью, надёжным убежищем, а свет керосиновой лампы волшебным сиянием, прогоняющим подступающие к их жилищу тёмные силы и крадущееся в туманной ночи зло.
Оставшись наедине с собственными страхами, надеждами и чувствами, Элен не могла не возвращаться в мыслях к особняку Гиллроев. Ей всё не давали покоя уволенные няньки. Если они хорошо выполняли свою работу, а со слов двойнят девушка поняла, что проблем с ними не возникало, то почему тогда рано или поздно все получали расчёт? Разумеется, двойнята ничего не могли знать больше, в силу понятных причин, а хозяева не особо распространялись на эту тему. И Стефан…
Стефан волновал девушку больше, чем все уволенные нянечки вместе взятые.
Она искренне переживала за несчастного юношу. Этот доктор Аткинс… Этот подонок… Помимо воли, Элен стиснула зубы в приступе пронзившей всё её естество ненависти. Она раньше и представить не могла, каково это — ненавидеть кого-нибудь? Будучи доброй и отзывчивой девушкой Элен никогда ни с кем не конфликтовала, все редкие ссоры стараясь сводить к шутке. Но Аткинс… Аткинс был первым, кто разбудил в ней именно это чувство. Элен попробовала его, раскусила и ей не понравилось. Слишком гадостно, мерзко и противно. Она поняла, что ненависть ужасна по своей природе.
Аткинс причинял Стефану вред. Чем больше девушка размышляла об этом, тем больше уверялась в своих предположениях и дивилась тому, что больше никто этого не замечает. Куда смотрит Катрин? Ладно ещё вечно занятый мистер Гиллрой, у крупного промышленника постоянно полно забот и хлопот. Но его жена… Катрин тратит кучу свободного времени на всякие глупости, и не может уделить лишней минутки для старшего сына! И даже не задумывается над тем, а как, собственно, продвигается его лечение? Гиллрои до такой степени слепы или настолько доверяют директору Мерсифэйт, что разучились отличать чёрное от белого?