Максим Шраер – Набоковская Европа. Литературный альманах. Ежегодное издание. Том 2 (страница 28)

Володя по-своему откликнулся на смерть отца, напечатав в пасхальном номере «Руля» стихотворение «Пасха»:

Я вижу облако сияющее, крышу, блестящую вдали, как зеркало… Я слышу, как дышит тень и каплет свет… Так как же нет тебя? Ты умер, а сегодня Синеет влажный мир, грядет весна Господня, растет, зовет… Тебя же нет. Но если все ручьи о чуде вновь запели, но если перезвон и золото капели — не ослепительная ложь, а трепетный призыв, сладчайшее «воскресни, великое «цвети» – тогда ты в этой песне, ты в этом блеске, ты живёшь!..                                          II

Давайте поговорим о совпадениях в творческой судьбе обоих писателей. Обращает на себя внимание тот факт, что собственно говоря, начинали они свой творческий путь с литературной поденщины. Конечно, в этом самую важную роль сыграл факт октябрьского переворота 1917-го года, когда рухнули не только вековые общественные устои, но под угрозой оказалось само жизненное существование. И Булгакова, и Набокова гражданская война застала на территории современной Украины. Михаил Афанасьевич Булгаков, признанный врач-хирург, прошел к тому времени 1-ю мировую войну, и не желал служить ни одной власти, поочередно сменявшейся на Украине (правда, короткое время служил в армии Петлюры, но при первой возможности дезертировал оттуда). В ту пору в трудном положении находилась и семья Набоковых: им нужно было срочно покинуть Петроград после октября 17-го года.

Вот как описывает Набоков своё путешествие на юг в «Других берегах»:

«Весьма длительная поездка в Симферополь началась в довольно еще приличной атмосфере, вагон первого класса был жарко натоплен, лампы были целы, в коридоре стояла и барабанила по стеклу актриса, и у меня была с собой целая кипа беленьких книжечек стихов со всей гаммой тогдашних названий… Где-то в середине России настроение испортилось: в поезд, включая наш спальный вагон, набились какие-то солдаты, возвращавшиеся с какого-то фронта восвояси. Мы с братом почему-то нашли забавным запереться в нашем купе и никого не впускать. Продолжая натиск, несколько солдат влезли на крышу вагона и пытались, не без некоторого успеха, употребить вентилятор нашего отделения в виде уборной. Когда замок двери не выдержал, Сергей, обладавший сценическими способностями, изобразил симптомы тифа, и нас оставили в покое. На третье, что ли утро, едва рассвело, я воспользовался остановкой, чтобы выйти подышать свежим воздухом. Нелегко было пробираться по коридору через руки, лица и ноги вповалку спящих людей. Белесый туман висел над платформой безымянной станции. Мы находились где-то недалеко от Харькова. Я был, смешно вспомнить, в котелке, в белых гетрах и в руке держал трость из прадедовской коллекции – трость светлого, прелестного, веснушчатого дерева с круглым коралловым набалдашником в золотой коронообразной оправе. Признаюсь, что, будь я на месте одного из тех трагических бродяг в солдатской шинели, я бы не удержался от соблазна схватить франта, прогуливавшегося по платформе, и уничтожить его. Только я собрался влезть обратно в вагон, как поезд дернулся, и от толчка тросточка моя выскользнула из рук и упала под поплывший поезд. Особенно привязан к ней я не был (через пять лет, в Берлине, я ее по небрежности потерял), но на меня смотрели из окон, и пыл молодого самолюбия заставил меня сделать то, на что сегодня бы никак не решился. Я дал проползти вагону, третьему, четвертому, всему составу (русские поезда, как известно, очень постепенно набирали скорость), и, когда наконец обнажились рельсы, поднял лежавшую между ними трость и бросился догонять уменьшавшиеся, как в кошмаре, буфера. Крепкая пролетарская рука, следуя правилам сентиментальных романов, наперекор наитиям марксизма, помогла мне взобраться на площадку последнего вагона».

Но в отличие от Булгакова восемнадцатилетний Володя Набоков гневно осуждает воинствующих комиссаров в Крыму: «Местное татарское правительство смели новенькие советы, из Севастополя прибыли опытные пулеметчики и палачи, и мы попали в самое скучное и унизительное положение, в котором могут быть люди – то положение, когда вокруг все время ходит идиотская преждевременная смерть, оттого что хозяйничают человекоподобные и обижаются, если им что-нибудь не по ноздре. Тупая эта опасность плелась за нами до апреля 1918 года. На ялтинском молу, где Дама с собачкой потеряла когда-то лорнет, большевистские матросы привязывали тяжести к ногам арестованных жителей и, поставив спиной к морю, расстреливали их; год спустя водолаз докладывал, что на дне очутился в густой толпе стоящих навытяжку мертвецов». Так будущий писатель еще в юности, не понаслышке, столкнулся с большевистскими кошмарами. Ялтинские расстрелы на тот момент по своей жестокости и массовости превзошли все остальные в стране. В первые же дни совдепии были убиты сотни офицеров, а ведь тогда еше не было так называемого белого террора. С этой поры и до конца жизни Владимир Набоков доказывал своим оппонентам, что ленинизм – главный бич России.

К середине двадцатых годов после романа «Дни Турбинных», пьесы «Зойкина квартира» Булгакова и романа «Машенька» Набокова оба автора становятся основными ведущими писателями советской России и русского зарубежья, а до этого в течение нескольких лет (да и позже) им приходилось заниматься и разнообразной литературной поденщиной, и репетиторством, и участием в качестве статистов в кинематографе и на театральной сцене. Так они зарабатывали себе на жизнь, Булгаков – в Москве, Набоков – в Берлине.

Когда идет речь о русских писателях, непроизвольно помимо их родителей, возникают образы их неразлучных спутниц. Женам и музам писателей – Елене Сергеевне Булгаковой и Вере Евсеевне Набоковой – российская словесность ХХ века безмерно благодарна, ибо без самоотверженного ей служения самые главные романы их подопечных не вышли бы в свет. Я, конечно, имею в виду роман Булгакова «Мастер и Маргарита», который только благодаря неимоверным усилиям и стараниям Елены Сергеевны, через 25 лет после написания, с ужасными цензурными купюрами, все же был напечатан в Советском Союзе. А, как известно, роман «Лолита» Набоков собирался сжечь, но прислушался все же к совету Веры Евсеевны – этого не делать, а попробовать его опубликовать. Что он и сделал, став сразу же после публикации «Лолиты» всемирно известным писателем.

И в заключение хотелось бы ответить двумя стихотворениями тем критикам, как вчерашним, так и сегодняшним, незаслуженно хуливших Булгакова и Набокова, тем самым косвенно принижая гордый ореол российской словесности ХХ-го века.

                                        * * * Одетый с иголочки, стародержавный, в монокле, при «бабочке», руки у дам целующий… — О, как же его ненавидел преславно рабоче-крестьянский зарвавшийся Хам: «Булгаков… Да это ж отродье былого, буржуйчик, дворянчик, салонный эстет… Да к стенке его – пулеметом по слову, и враз порешить: был Булгаков и – нет!» Вот так поливал его РАПП[133] беспрестанно, (ведь время Коммуны, лови свой момент), а он всё держался, (казалось бы, странно) — российский, классический интеллигент. И, Мастером став при сложившейся жизни, верней, не сложившейся так, как хотел, Булгаков всегда – притяженье Отчизны, зарок её добрых, всамделишных дел!

Хулителям набокова

Соглашаясь ли, споря, судача, слыша эхо (со всех ли сторон?), — мир вопросами весь озадачив, в «сквозняке…» появляется Он, — в подсознанье ли, в здравом ли смысле, иль в расхожих ругательствах враз… Посмотрите же вы, как зависли ваша злоба и свежая страсть! Только Он, величавый и строгий, по веленьям, неведомым вам, прочь уходит с разбитой дороги, возвращаясь к «Другим берегам». Там Ему за работой привольно; и сачок здесь, и шахматы тут… Отвяжитесь. Молчите. Довольно. — есть набоковский светлый редут!

Mary Ross

Cryptomnesia: from pale fire to bonfire

Parody and Literary Appropriation in Nabokov’s Pale fire

Excerpt from my work in progress, «Art, Alchemy and Failed Transcendence, Jungian Influences in Nabokov’s Pale Fire»:

The major theme of Pale Fire, announced in the title, is «stealing from the source», like the moon from the sun. It seems to have been Nabokov’s answer to some criticism of literary theft and self-plagiarism. He has stuffed it nearly to bursting, «like a sponge-bag containing a small furious devil»[134] with as many allusions to other writers and thinkers and sources as the work could contain, demonstrating that he could take pale fire of the greats and so-called greats and create his own magnificent bonfire. Many literary sources, overt or hidden are used. All are ratcheted up on the spiral of Nabokov’s art. My contention is that Carl Jung is an important and pervasive source, beginning, even, with the notion of literary appropriation.

Jung was interested in «cryptomnesia», a term first used by the psychologist Flournoy. The word is derived from «kruptos’ (hidden) and «mneme» (memory), two of Nabokov’s favorite themes. The word means an unconscious memory that surfaces as an original thought. Jung thought it was the basis of much art and genius, and that it also had a relationship to insanity. The commonality was a mind that sought new combinations.