Максим Шраер – Исчезновение Залмана (страница 36)

Эстер присела на корточки перед пнем и попробовала сосчитать годовые кольца на срезе. Но ей это быстро наскучило.

– Ну что, двинулись? – спросила она повеселевшим голосом.

– Да, – тихо произнес Дэнни.

Они дошли до Мэйн-стрит, где была припаркована его серебристая «ауди».

– Тебя подбросить домой? – спросил Дэнни.

– Нет, я схожу в библиотеку на пару часиков. Пока.

Эстер торопливо обняла Дэнни и втиснула слова «поезжай осторожно» прямо в его ушную раковину.

Он стоял и смотрел, как Эстер перешла через дорогу и направилась в сторону главных ворот кампуса. Модный кожаный ранец, словно белка, скакал у нее по спине.

Дэнни выкурил сигарету, потом сел в машину, достал яблоко из своего саквояжа, метнул саквояж на заднее сиденье и нажал на газ. Он с облегчением покидал этот безобидный университетский городок, куда все родители мечтали отправить своих детей на четыре года. А то и на всю жизнь. Он сюда теперь долго не вернется. «Другие теперь будут изучать любвеобильные сонеты Шломо Сливки в библиотеке редких книг и рукописей, – думал Дэнни. – Другие будут бродить по ботаническому саду под сводами старинных дубов и сикоморов. И другие будут любить Эстер».

Тушки енотов, принесенных в жертву воскресному трафику, устилали обочину хайвея. Дэнни приоткрыл стекло, и мокрый прохладный воздух донес до губ и ноздрей запах дремлющей земли. Он опустил руку в боковой карман куртки, чтобы достать носовой платок, и нащупал конверт рядом с упаковкой мятных конфет. Дэнни выудил конверт и наискосок прочитал слова «Данчик-одуванчик», убегающие от него, словно обратное течение времени.

Ахлабустин, или Русские в Пунта-Кане

Выцарапав семью из лапищ бурана, прилетев в Пунта-Кану последним рейсом перед закрытием бостонского аэропорта на целые сутки, Джейк Глаз, горбоносый сорокасемилетний американец, желал только покоя и праздности. Но Джейк Глаз как не умел бездельничать в бытность свою Яшей Глазманом в Москве, так и не научился этому искусству за тридцать с лишним лет жизни в Америке.

Ему всегда было необходимо какое-нибудь параллельное занятие – наблюдение, сбор данных, мнемонические упражнения. И вот в первые два дня после прибытия в «инклюзивный» отель Джейк затеял игру в перерывах между купанием, обильными трапезами, болтовней о всякой накопившейся всячине (с женой), возведением замков на песке (с дочками) и перебрасыванием овального мяча (с сыном у кромки воды). Играл он сам с собой, как некогда Крокодил Гена в шахматы. Суть игры заключалась в угадывании россиян среди сотен отдыхающих – пляжниц и пляжников, фланеров и фланерш под сенью кокосовых пальм, обжор в ресторанах, выпивох за стойкой бара… И вот, странная штука, Джейк все время сам у себя выигрывал. Или сам себе проигрывал, в зависимости от точки зрения. Он безошибочно угадывал россиян в неулыбчивых людях с набыченными, озабоченными лицами. «Неужели я такой хороший физиономист? – думал Джейк. – Или такой знаток их привычек и повадок? Даже после стольких лет жизни без России?»

Видно, права была бывшая киевлянка Рая, хозяйка химчистки, куда Джейк вот уже лет пятнадцать носил вещи в чистку и в починку. Еще осенью, когда разговор зашел о предстоящем отдыхе, Рая его предупредила, что в Пунта-Кане теперь сплошные «русские». Под «русскими» она подразумевала туристов из России, а не иммигрантов. Тех, кто когда-то отчалил из бывшего СССР на волне еврейской эмиграции, Джейк почти всегда распознавал с первого взгляда, но они его не интересовали. Впрочем, в этом отеле русских американцев и канадцев почти не было. Перспектива общения на доминиканском курорте с такими же, как он сам, евреями из бывшей советской империи, ставшими за двадцать-тридцать лет почти американцами или почти канадцами, почему-то не прельщала Джейка. А вот с приезжими из России поболтать было любопытно, тем более что в России Джейк бывал нечасто.

Несколько раз Джейк заговаривал с опознанными россиянами, но неудачно. В первый день, в ресторане во время ланча, он спросил у коренастого бритоголового мужика в узких плавках, какие в Америке носят пловцы-спортсмены и геи:

– А вы тут давно?

– Неделю уже, – ответил россиянин, зачерпнув наваристого супа.

– А когда обратно? – поинтересовался Джейк.

– Через неделю. А что?

– Везучие вы, – сказал Джейк без всякой издевки. И с ходу получил в ответ:

– Это ж не у вас в Америке.

Потом был компьютерщик лет шестидесяти с седым бобриком, который спросил у Джейка с прокурорской суровостью:

– А у вас дети по-русски говорят?

И так было несколько раз за первые два дня отдыха. Даже исключения самым банальным образом подтверждали правило. Сердобольная женщина лет пятидесяти пяти, врач-гинеколог из Боткинской больницы, сказала Джейку, кивнув головой в сторону его жены, плескавшейся с дочками в бассейне:

– У вашей жены усталый вид. Наверное, работает, а дома еще вас и деточек обслуживать надо.

– У нас няня и домработница, – ответил Джейк, почему-то ощутив на языке горчинку московского детства с привкусом вины.

Джейка тянуло к приезжим из России, он заводил разговоры с соседями по лежакам на пляже или же у палатки, где меняли полотенца, но все время наталкивался на стену недружелюбия – или по крайней мере на волнорез отчуждения. Когда ему наконец осточертели эти попытки, он достал из рюкзачка детский блокнотик и набор фломастеров и составил (очень стараясь избегать обобщений и стереотипов) реестрик отличительных черт россиян, отдыхавших на этом доминиканском курорте. Реестрик получился абсурдный, но Джейк почему-то остался им доволен. Уже вечером, когда сын уснул в смежной комнате, а дочки – на раскладном диване в их номере, Джейк громким шепотом зачитал жене выдержки:

– Представь себе пузатых небритых мужчин в футболках с нелепыми надписями вроде «Nice Shoes Let’s Fuck».

– Представила, – сказала его жена Лия.

– А теперь вообрази ярко и вульгарно накрашенных матерей в бикини, позволяющих детям всякие вредные гадости вроде сладкой газировки или картофеля фри, но при этом разговаривающих с ними, как надзирательницы в лагере.

– Вообразила. Похоже на мою тетю Бранку, мамину младшую сестру.

Лия родилась в Америке, в семье беженцев из восточноевропейской страны, которой уже не было на карте.

– И вот еще. Какое-то общее презрение к труду обслуживающего персонала, и чем ниже должность, тем сильнее презрение. Смотрителей топчанов и уборщиков на пляже они подзывают вообще без слов, щелчком.

– Угу, – сказала Лия, которой явно надоело слушать эти наблюдения.

– А потом, знаешь, какая-то дикая уверенность в правильности собственных представлений обо всем на свете, вплоть до американской жизни.

– Ну и пусть. Они же не лезут к тебе с разговорами, – сказала Лия.

– Не лезут, – буркнул Джейк.

– Вот и ты на них не обращай внимания. И не заговаривай с ними.

– Ты права. Получается, что мы годами отдыхали на Арубе, где сплошные голландцы, а прилетели сюда, и тут сплошные русские.

– Ты преувеличиваешь, – флегматичным голосом сказала Джейку жена.

– Ну разве что самую малость. И были бы хоть интеллигентные лица. А это все какие-то слободские физии. Словно их как нарочно отбирают, сажают на рейс Москва – Пунта-Кана и десантируют сюда, на этот курорт.

– А как насчет тех американцев, которые целыми днями просиживают в баре и наливаются местным пивом? Или теток в розовых шортах, которые умудряются среди всего этого кулинарного изобилия выбирать только гамбургеры и спагетти с липким соусом? Они тебя не раздражают своей провинциальностью? – парировала Лия.

– Да, но это другое. С русскими все как в дурном…

– …сне, где растут пальмы, плещется теплое море, а в ресторанах подают всякие вкусности. И детям здесь очень нравится. Не ворчи. Они же тебе не мешают, эти русские.

– Нет, не мешают, но на нервы действуют, – ответил Джейк.

– А ты не раздражайся, Джейки, – сказала Лия, выключила свет и откинула одеяло. – Только тихо, русский медведь, детей разбудишь.

Джейк проснулся с мыслью, что больше не будет угадывать россиян среди отдыхающих. А если ненароком угадает, то обойдет стороной. Так он и поступал целых три дня. Не заговаривал. Пересаживался. И даже с детьми на людях говорил по-английски. Дочки не возражали, а вот Солик, его тринадцатилетний сын, не выдерживал:

– Папа, ты чего?

– Да так, маскировка, – отвечал Джейк по-английски и заговорщически подмигивал сыну.

До возвращения в Бостон оставался только один день. В послеобеденный час Джейк стоял у кромки бассейна-лягушатника, наблюдая, как его дочки резвятся в воде. Вода в лягушатнике с одной стороны, как раз там, где стоял Джейк, доходила лишь до середины голени, а потом постепенно становилась глубже и глубже. Лия лежала чуть поодаль на топчане под тентом и читала последний номер «Нью-Йоркера». Старшая дочка, девятилетняя Ребекка, подныривала под младшую, пятилетнюю Рэйчел, и поднимала ее на плечах, после чего Рэйчел с визгом прыгала в воду.

– Мы чудовища, мы страшные чудовища! – кричала Ребекка, выныривая из воды. – Папочка, иди с нами играть в чудовищ!

– Девчонки, давайте лучше в море купнемся, сейчас самая хорошая вода.

Дочки сделали вид, что не слышат отца. Джейк повернул голову в сторону моря и увидел белобрысого господинчика лет сорока пяти в черных шортах и черной футболке с треугольным вырезом, в котором был виден золотой крест, упершийся в безволосую грудь. Сложив жилистые руки с бугристыми мускулами, господинчик стоял в трех шагах от Джейка и рассматривал его – против солнца – сквозь белесые ресницы ледяных прищуренных глаз.