Максим Шраер – Исчезновение Залмана (страница 33)
– А как там твоя невеста?
– Все нормально.
– Она все еще в Вашингтоне?
– Да, работает у конгрессмена.
– Ты говорил, что она работает в офисе сенатора, – сказал Залман.
– Сенатор, конгрессмен… какая разница, – ответил Марк и удивился своим словам.
– Что это значит?
– На самом деле у нас с Сарой разлад.
– Разлад? Почему? – голос Залмана дрогнул.
– Долгая песня.
– Понимаю. В другой раз расскажешь поподробнее?
– Когда ты будешь в ешиве? – спросил Марк после короткой паузы.
– Не знаю пока. Может быть, летом.
– А меня здесь летом уже может не быть.
Залман что-то сказал на идише, видно, кому-то, стоявшему рядом с ним.
– Марк, мне надо идти. Я позвоню на будущей неделе, – попрощался Залман и повесил трубку.
Марк совсем не удивился, когда прошла следующая неделя, потом еще одна, а молодой хасид так и не позвонил. Марк чувствовал себя персонажем одной из пересказанных Залманом притч о жизни и смерти.
На дворе стояла уже середина июня, когда Залман Кун вдруг объявился. Над Нью-Хейвеном висели тяжелые грозовые облака. Было холодное утро. Марк совершил свою обычную пробежку в парке Теологической семинарии, где аспиранты и старожилы обычно выгуливали собак. У Марка не было собаки, из домашних животных он держал только черепаху по имени Элоиза, которая бродила по его квартире и лакомилась капустой и морковкой. Но Марк любил наблюдать, как собаки играют и резвятся в парке, и даже познакомился с некоторыми собачниками за те пять лет, что прожил в одной и той же квартире в «аспирантском гетто» на Уитни-авеню.
Марк вернулся с пробежки и оглядел гостиную, уставленную ящиками, коробками и горами папок на полу. Он решил заварить чай, почитать газету и дальше продолжать сборы.
В то утро Марк почти не продвинулся в укладывании своих вещей. Казалось, что телефон только что подключили, а все его знакомые сговорились звонить ему одновременно. Первым позвонил дядя Мирон, младший брат его деда, чтобы поздравить с получением звания доктора философии. Потом двоюродная сестра Марина позвонила из Нью-Йорка, чтобы рассказать, что она «познакомилась на интернете» с молодым врачом, выходцем из Южной Африки. Затем, конечно же, позвонили его родители – каждый по отдельности, как они это всегда делали по утрам. А следом еще позвонил его бывший сосед по студенческому общежитию Алекс Жиолковски, офицер разведки военно-морского флота. Он хотел похвастаться своим очередным продвижением по службе: его произвели в капитаны третьего ранга.
Марк сидел на кухне, сооружая сэндвич с ростбифом, когда телефон снова зазвонил.
– Это Залман.
– Откуда ты звонишь, Залман?
– Из Бруклина. Я здесь буду пару недель. Как твои дела, Марк?
– Дела… неплохо. Я защитил диссертацию и переезжаю в Мэн. Получил там место в маленьком колледже.
– Настоящий профессор, – сказал Залман одобрительно. – Это же замечательно! Мазал тов!
– А что у тебя? – спросил Марк.
– Все хорошо, Барух а-Шем, – ответил Залман.
Марк услышал в трубке детский плач.
– Марк, а можно я тебе перезвоню? Скажем, завтра или послезавтра?
– Конечно, Залман. Я буду здесь еще неделю.
– Пока! Зай гезунд! – сказал Залман и повесил трубку.
В ту ночь Марку снился сон про свадьбу. Это была свадьба Залмана. Когда невеста откинула белую вуаль, прежде чем встать рядом с женихом под хупой, Марк увидел знакомое лицо в веснушках, сочные губы и жаркие глаза. В этом сне Марк узнал и самого себя, и Залмана. Они вместе плясали в кругу веселящихся евреев в черно-белых одеждах. У Залмана были тонкие плечи, светлые волнистые волосы и улыбка праведника. Глаза человека, который общается с ангелами.
Залман никогда больше не звонил Марку. Примерно через год Марк узнал от общего знакомого, что Сара Флэерти вышла замуж за еврея и уехала с ним в Аргентину.
Воскресная прогулка
Три крысы в костюмах и шапках из плюша…
«Боже мой! – вслед за тем с болью подумала Анна Васильевна. – Можно ли яснее признать свое бессилие?»
Пока сгущались сумерки последнего февральского уик-энда, Дэнни Кантор переплывал широкое море пригородов. Путь его лежал в тихий колониальный городок, где Эстер жила уже почти пять лет. Она работала над диссертацией по советской истории в одном из старейших университетов страны и делала вид, что ей не приходится иметь дело с идиотами и негодяями, какими полнится так называемая настоящая жизнь. А Дэнни? А Дэнни предпочитал думать, что, за исключением гениев, вскакивающих средь ночи, чтобы записать формулу на стенах пророческого сна, аспиранты просто откладывают падение в реальность; выпрашивают у жизни отсрочку. Дэнни бросил докторантуру после сдачи диссертационных экзаменов. Уже семь лет прошло, а он ни разу не пожалел о том, что не стал профессором.
Дэнни старался сосредоточиться на предстоявшей в понедельник встрече со шведскими партнерами, но мысли сами собой уносились в тот миниатюрный колледж в Беркширских горах, где он в последний раз в жизни преподавал – в летней школе. Преподавание было подобно скармливанию своей собственной печени голодным, неблагодарным птенцам. Душная ночь в середине июня, их первая ночь… В темноте цвели папоротники, путы невесомых паутинок оплетали губы и скулы. Она не состояла в его семинаре, и до этого вечера они едва обмолвились фразой-другой. Они встретились уже под вечер в местном питейном заведении. На Эстер были голубое хлопчатобумажное платье с открытыми плечами и клоги, которые тогда еще только входили в моду у молодых американок. Нарочито короткая стрижка придавала особое изящество ее носу и подбородку. Ноги у Эстер были чуть-чуть коротковаты, но длинное платье скрывало это несовершенство. Когда она улыбалась, на щеках вырисовывались ямочки. Глаза Эстер лучились той самой загадочной смесью страсти и смерти, которая неизменно вызывала в нем прилив желания. Они оставили на изрезанной временем стойке бара полупустые стаканы рыжебородого эля и отправились, рука об руку, в заброшенную каменоломню на краю соснового леса. Там, на крышке огромного холодного валуна, они любили друг друга, и Дэнни увидел, как гигантский светляк пронзил лесную тьму, и снова почувствовал в себе жизнь – трилистник, прижатый к его виску, ее пальцы, шарившие по его затылку, ее зрачки, вырывавшиеся из радужек. Потом, лежа на мшистом валуне и не размыкая объятий, они открыли друг другу первые тайны.
Отец Эстер умер от разрыва сердца, когда ей было семь лет. Мать так больше и не вышла замуж, а Эстер стала связывать инстинкт продолжения рода со страхом смерти. Дэнни унаследовал несколько иной взгляд на этот вопрос от своего литовского прадеда, убитого под Ковно в августе 1941-го. В одном из лабиринтовых своих трактатов прадед-литвак писал, что любовь – это предвкушение иных миров, и Дэнни воспринимал это чуть ли не дословно: занимаясь любовью, мы на какой-то миг умираем и вступаем в иное измерение…
Его серебряная «ауди» пересекла главную артерию университетской части городка, где в одном модном квартале теснились бутики, музыкальный магазин, сразу два салона оптики, уютный книжный магазинчик-кафе и несколько баров и ресторанов. Мало что изменилось с тех пор, как Дэнни был здесь в последний раз. А вот Дэнни успел за это время и бросить докторантуру, и стать партнером своих троюродных братьев в том самом мебельном бизнесе, который основал его двоюродный дед со стороны матери еще в начале 1960-х. Лучшая скандинавская мебель для дома и офиса. В той прежней, аспирантской жизни Дэнни приезжал сюда с Манхэттена чуть ли не раз в месяц, чтобы поработать в архиве Шломо Сливки, идишского поэта. Сливка умер в ссылке в Казахстане, вскоре после войны, но его племянница уберегла большую часть архива. А потом, уже после эмиграции из Польши, она продала архив в здешнюю университетскую библиотеку. Сливка сочинял красочные сонеты о еврейских птицеловах и рыбарях, о ревнивых корчмарях и их молодых – и почти целомудренных – женах. Он воспевал и другие атрибуты давно ушедшей жизни, уничтоженной и забытой, вместе с еврейскими местечками Галиции и Волыни.
Подробный план маршрута, присланный Эстер, привел Дэнни к сиреневому с белой отделкой особняку с мансардой. Дэнни умудрился дважды проехать мимо, пока наконец не заметил ярко-красный скутер Эстер, прикованный цепью к черным перилам бокового крыльца. Зажав бутылку в руке наподобие гранаты, Дэнни подошел к неосвещенному главному входу. Он постучал в дверь с каким-то остервенением, но никто ему не открыл. «Классическая Эстер Левинсон», – подумал Дэнни, уже прикидывая, что выпьет кофейку где-нибудь в центре, прежде чем отправиться восвояси. Но тут дверь заскрипела, морщинистый бульдог высунул морду и рявкнул.
– Тихо, Бальтазар, это свои, – произнес голос Эстер.
Эстер открыла дверь и отступила в полутьму затхлой прихожей. Дэнни сразу заметил, что она отпустила волосы и обзавелась круглыми, в черепаховой оправе очками. В черной юбке, сером батнике и черном вязаном жакете она выглядела старше своих лет и походила на итальянскую или испанскую интеллектуалку лет уже за тридцать – журналистку, преподавательницу истории в гимназии или же, быть может, анархистку.
Они неуверенно обнялись, и Эстер повела его вверх по лестнице.
– Ты давно носишь очки? – спросил Дэнни.
Взбираясь по лестнице вслед за Эстер, он бесстыдно заглянул ей под юбку и увидел белые полоски наготы между окоемом трусиков и серыми шерстяными чулками. А ведь когда-то, вспомнил Дэнни, она с вызовом носила мужское нижнее белье.