Максим Шаравин – Московский сыщик. 1903. Книга 3. (страница 38)
Одно было за путями, второе — перед ними. Я сперва осмотрелся, а потом поднял глаза к Солнцу.
— Молишься, что ли? — не то с удивлением, не то с угрозой спросил он.
— Я тут впервые, Василий Петрович, — не сводя прищуренных глаз с мутного пятна в пасмурном небе над Куйбышевым, ответил я. — Карту помню. Только ни компаса, ни красной стрелки «Север — там!» тут у меня нету. Госпиталь, выходит, по прямой если — вон в ту сторону?
Я ткнул большим пальцем за спину.
— В ту, верно. Мог бы и спросить, — чуть улыбнувшись подтвердил Игнатов.
— Каждый раз спрашивать «а где тут что» долго, — пожал плечами я. — Да и отвык я как-то, чтоб мне понятные вещи по сто раз объясняли. Если можно самому дотумкать — не надо пренебрегать. А то мозги расслабятся и в нужный момент подведут. А не хотелось бы.
— Это точно, — они оба, и Саша и Василий Петрович, смотрели на меня с интересом. Наверное, я как-то отличался от всех прочих «столичных гостей».
— Вот это здание удобнее. К нему с обратной стороны почти вплотную можно подтянуть ветку. Трамвайную линию, то есть. Но это лучше со специально обученными товарищами обсудить, чтоб город не парализовать.
— Парализовать? — уточнил Игнатов.
— Ну да. Даже пять эшелонов в сутки — это две с половиной тысячи человек, без сопровождающих. В идеале, если военно-санитарный поезд приходит, разгружается, отмывается, заправляется, грузится по новой и едет дальше, либо в тыл, либо на фронт. Два дополнительных потока, которые при здешней, так скажем, напряжённой ситуации, будут ощутимы.
Словно подтверждая мои слова с одного паровоза на другой начали орать мужики в форме железнодорожников, убеждая пропустить. Слова используя вполне однозначные. Отвечали им точно такими же.
— Трамвайная линия, если будет, простаивать тоже не должна, ни днём, ни ночью. Состыковать её с расписанием эшелонов можно, а вот приучить горожан к тому, что две-три улицы будут постоянно блокированы составами из трёх-пяти вагонов, значительно сложнее, — продолжал я, глядя на то, как хмурится Игнатов, слушавший родную речь, набиравшую децибелы. — Да, пару платформ, наверное, можно и нужно будет использовать, как пассажирские. В вагоны с ранеными соваться быстро перестанут.
— Почему? — уточнил Царёв.
— Так себе зрелище, — пожал плечами я. — Кровь, бинты, трубки и спицы из живых людей. Без привычки рядом не покатаешься. Кстати! Василий Петрович, нужны будут выходы на слесарей-инструментальщиков хороших, и электрик. Найдём?
— Найдём, — нейтрально ответил «секретарь». Явно довольный и моими пояснениями, и очевидной вовлечённостью в процессы, и глубиной их проработки. — Хорошо, это, значит это. Саша, я задержусь тут на полчасика, отправь машину за мной от госпиталя обратно, как доедете.
И он, развернувшись, решительно направился в сторону здания. Другого, не того, на которое я ткнул пальцем.
— Ну поехали что ли? — посмотрев ему вслед, предложил Царёв. Как-то без уверенности, будто опасаясь того, что я тут слёту помимо трамвайных путей ещё и взлётно-посадочную полосу затребую.
— Поехали, — подумалось, что это слово через двадцать лет будет кричать весь мир. Пока у него такого космического значения не было.
А ещё подумалось о том, что если блокаду Ленинграда прорвали раньше, то и в космос Гагарин мог полететь не в шестьдесят первом. Или не Гагарин. От внезапно острого понимания того, как сильно мои,
Но додумать эту, без сомнения глобальную и философскую мысль, мне привычно не дали. Знакомые крики женскими сорванными голосами, в которых были чужая боль и свои слёзы, будто сами развернули тело к путям и отвесили пинка. Я сорвался с места к серо-зелёным вагонам с такими родными и привычными красными крестами.
— Где транспорт⁈ На чём вести⁈ — надрывалась женщина в косынке. Руки которой были в крови по самые плечи.
— Да не голоси ты на меня, баба! Откуль мне-то знать⁈ — орал на неё приземистый мужичок в телогрейке и фуражке железнодорожника.
— А кто, мать твою, знать должен⁉ — едва не плакала она. — В Сызрани оставили треть, остальных не взяли, говорят, мы покойников не лечим! Мы будто лечим⁈
— Ну нету подвод, милая, нету! — уже тише отвечал ей невысокий.
— Саш, на телефон. Все машины, какие найдёшь, сюда. Тулупы, полушубки, одеяла — всё, что будет. Помёрзнут бойцы — пневмония и смерть. И узнай, кто должен был встречать этот эшелон, — на бегу крикнул я Царёву.
— Принял, — бросил он и свернул в сторону того здания, куда ушёл Игнатов.
— Земляк, найди людей, разберите вон тот штабель — на него выгрузим. Нельзя им на земле лежать, — подбегая к вагону, велел я приземистому.
— А ты кто таков, чтоб тут… — начал было он.
— Выполнять! — рявкнул я, чудом не сопроводив команду другими словами, что так и рвались наружу вместе с паром изо рта. Потому что увидел в вагоне работу. Много работы.
Женщина в форме военфельдшера пыталась одновременно поддержать сползающего с подножки бойца и что-то крикнуть внутрь вагона. Рядом с ней, сгорбившись на каком-то ящике, сидел мужчина в возрасте с петлицами военврача третьего ранга. Он держал в руке окровавленный бинт и зажим, глядя в одну точку перед собой.
— Товарищ военврач! — крикнул я, подхватывая стонавшего красноармейца, которого едва не уронила военфельдшер. — Доложить обстановку!
Он поднял на меня глаза, мутные, усталые до такой степени, что стой перед ним сам Ленин, это ничего бы не изменило. В его взгляде не было ни страха, ни отчаяния, а одна только смертельная усталость. И, кажется, боль.
— Военврач третьего ранга Соколов, — проговорил он, с трудом ворочая языком. — Идём из-под Москвы. Треть раненых выгрузили в Сызрани. Осталось пять вагонов, все тяжёлые и средней тяжести. Полторы сотни. Медикаментов почти нет, шовный кончился, перевязочного — по пальцам пересчитать. Помощь не оказана с момента отправки. Мы вторые сутки в пути.
Он говорил короткими фразами, глубоко вдыхая после каждой. И вдруг замолчал, опустив голову.
— Почему не уведомили о прибытии? — спросил я, принимая из вагона следующего, лежавшего на сырой насквозь шинели.
— Передали по телеграфу за три часа. Не дошло, или не успели, — в голосе Соколова слышался тревожный, опасный свист одышки.
«В области будет, как в Тамбове»? — вдруг вспомнились мне со злостью сказанные Никитиным фразы. «Два-три, уже прибывших при смерти». Смотрите-ка сюда, Владимир Дмитриевич: больше ста пятидесяти раненых, на морозе, без помощи, которых готовы разложить прямо в снег.
— Всем слушать меня, — повысил я голос. Который прервался, когда вес носилок с рук санитара перелёг на мои. — Сколько народу в команде?
— Четыре сестры, три фельдшера, семь санитаров, — отозвалась женщина. — Дрова кончились за Сызранью.
Про дрова я не спрашивал, но это было важно. Пару часов назад, наверное, перестали топить. Если открыть разом все вагоны…
— Выгрузка повагонно! Начиная отсюда! Остальные держать закрытыми, беречь тепло! — на голос нормального человека мой похож точно не был. И в голове снова и снова всплывали эти «два-три, уже прибывших при смерти»…
— Это что за самоуправство⁈ — глубокий бас прозвучал из-за спины обличающе, возмущённо. — Кто разрешил разбирать штабеля⁈
Я хотел развернуться и объяснить, возможно, вручную, кому-то громкому, кто и зачем, и не разрешил, а приказал, но тут из-под сбившегося бинта прямо в лицо плеснуло кровью. Я вырвал из обессилевших рук Соколова, который дёрнулся и едва не упал, зажим и бинт.
Позади кто-то по-бабьи ахнул, и что-то упало. Сколько же там бесполезного народу… Мне бы Колю тут, Катю с Марусей, Оксанку бы. Так, отставить! Работаем тем, что есть.
— Кто в сознании — направо, остальных сюда, — велел я санитарам. Они помогали приземистому и ещё четверым откуда-то прибежавшим пожилым мужиками раскидать ближнюю стопку досок. Полторы сотни тут можно было только если стоя поставить. Жаль только, что стоять многим было не на чем. Вообще не на чем.
— Товарищ военврач, — позвала меня слева военфельдшер.
Я обернулся. Ближним ко мне лежал молодой лейтенант с серым лицом и синими губами. Она смотрела на него.
— Что и когда? — спросил я, опускаясь на колени.
— Перед отправкой ещё, в полковом, — отозвалась глуховато она, поняв правильно. — Ушили лёгкое. Но там не было крови. И не было времени. Оставили, надеялись, что довезём. Мы и довезли. А он…
Она плакала молча, без слёз. А лейтенант умирал прямо здесь, на наших с ней глазах. И у меня не было ни операционной, ни инструментов, ни ассистента. Только плачущая военфельдшер и военврач, который сам вот-вот перестанет дышать.
— Набор! — прорычал я. И она снова поняла правильно, поднявшись на слабых, расползавшихся ногах, оскальзываясь подбежав к соседнему вагону и подхватив скатку из рук бледной сестры, что высунулась и тут же задвинула дверь обратно. Потому что была команда не выпускать последнее спасительное тепло.