Максим Салос – Дом, в котором падает снег (страница 5)

– А ты наблюдательный! – улыбнулся Филипп. – Знаешь, человеку свойственно жалеть себя. Если что-то складывается не так, как хочется, что-то не получается, то мы ищем оправдания. И если в нас есть какая-то черта, которая отличает от других в худшую, по нашему мнению, сторону, то мы хватаемся за нее, как за соломинку и держимся. Держимся очень крепко. Например, не может девчонка себе парня найти, смотрит на себя в зеркало и говорит: «ну, все понятно, я же толстая». То есть этим она находит себе оправдание. Я толстая – поэтому несчастная. И все. В мире есть миллионы счастливых и успешных толстых людей. Равно как и худых. Но именно эта черта служит ей оправданием своей слабости и лени. Я толстая! Ну, что ж поделаешь! И вроде как успокоилась. И живет себе дальше, не пытаясь изменить жизнь в лучшую сторону.

– То есть, ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, – перебил меня Филипп, – что сам был таким. Когда в пятнадцать лет мне изуродовали лицо, я тоже нашел себе прекрасное оправдание, чтобы ничего не делать. Я урод! Не трогайте меня! Буду сидеть и унывать. А потом неожиданно понял, что эти шрамы – напоминание о моей силе, о том, что я смог преодолеть. Они открыли во мне способность жить, несмотря на боль. Ты удивишься, но я даже благодарен тем парням, что избивали меня тогда. Они показали мне новые пределы моих возможностей.

– А ты встречал их потом? Ну, этих ребят.

– Конечно, – улыбка Филиппа стала такой хищной, что мне стало немного не по себе. – Когда я оправился после той драки, мне предстояло ходить в ту же школу, ходить по тем же дорогам, что и раньше. И они никуда не делись. Знаешь, бывает так, что ребенка обижают, а он решает, что надо учиться постоять за себя – идет в спортзал, качается, занимается боксом. Но дело-то не в этом. Чтобы применять силу, надо ей обладать. А сила не здесь, – он указал на бицепс, – сила тут, – Филипп постучал пальцем по груди, – внутри тебя.

Он закурил сигарету, сделал глубокую затяжку и продолжил:

– Когда я вернулся в школу, все тыкали в меня пальцами. Еще бы, такое событие, есть что обсудить. А я, на первой же перемене после возвращения, отыскал в коридоре того парня, что резал мне лицо, подошел к нему сзади, аккуратно так взял за шею и приложил головой об батарею. Крови было… ты не представляешь. Понимаешь, Рома, у таких людей, как он, чувства отсутствуют – они не знают, что такое жалость, любовь, дружба. У них нет морали. Им не бывает стыдно. Разговаривать с ними можно лишь на языке силы. Если ты покажешь, что не позволишь себя унижать, что готов драться насмерть, они больше не будут лезть к тебе. Им проще найти новую жертву, слабую и беззащитную, чем пытаться сломать того, кто показал себя сильным.

– Ничего себе, – я был поражен мыслью Филиппа. Мне никогда не приходилось думать об этом.

– А потом я сделал тоже самое со всеми остальными. Выжидал, искал момент, отлавливал в подворотнях, как они меня. Я отомстил каждому.

– Думаешь, это правильно? А прощение там, все дела?

– Ну, так… я их простил, – усмехнулся Филипп. – И, как уже сказал, даже благодарен. Но, долги надо возвращать.

Не могу сказать, что был согласен со словами Филиппа, но смысл в них определенно был.

Почти каждый раз наши посиделки заканчивались тем, что он примечал какую-нибудь девушку или сразу нескольких и отправлялся к ним за столик. Я привык к тому, что Филипп не брал меня с собой и не обижался. Тем более, что к тому времени у меня появилась подруга. Отношения с ней были еще на стадии зачатия, но играть на два фронта – не моя история. Единственное, что не давало мне покоя – почему после каждой ночи, проведенной с новой девушкой, Филипп полдня ходил мрачнее тучи. Сам он не рассказывал, а спросить я как-то стеснялся.

Вообще, у меня было много вопросов, на которые мне хотелось узнать ответы. Филипп был откровенен в разговорах со мной, но за полгода знакомства он так и не объяснил, что произошло тогда, в его кабинете, когда я увидел «зеркальный коридор». Но вскоре судьба подарила возможность задать интересующие меня вопросы.

Мы поехали проводить семинар в Москву. Билеты на самолет купить не удалось, поэтому нам предстоял ночной переезд на поезде. В купе ехали вдвоем, Филипп выкупил его целиком. На мой вопрос: «зачем?», он ответил длинной непечатной фразой о том, на каком именно месте он вертел случайных попутчиков. Если коротко, смысл высказывания заключался в том, что соседи помешали бы ему нормально доехать до места. Когда поезд тронулся, мы, как обычно, открыв вино, завели разговор. Я заметил, что Филипп был задумчив и очень раздражался, когда к нам в купе по ошибке заходили другие пассажиры.

– Чего ты злишься на них? – спросил я, когда Филипп, выгнав очередного визитера, наконец, догадался закрыть дверь на защелку.

– Не люблю людей.

– Да ладно? Мы же, вроде как, с людьми работаем.

– Ну, это с какой стороны посмотреть… – он ехидно ухмыльнулся.

– Что ты имеешь в виду?

– Представь ситуацию – ты сидишь в вагоне, ну, как сейчас, и тебе очень не хочется, чтобы кто-то подсаживался.

– Это ты про себя говоришь? – улыбнулся я.

– Нет, сейчас это просто абстрактная ситуация. Ну, так вот – тебе хочется ехать одному, спокойно читать книгу, например. Ты только устроился, а в вагон вваливается бабушка – начинает причитать, мол, ой, нашла, наконец, вагон, ой, а душно-то как, ой, внучек, а помоги мои семь сумок на полку положить и т. д. И ты понимаешь, что настал полный ******. А вот другая история – вместо бабули подсаживается длинноногая блондинка, улыбается, да еще предлагает пойти выпить в вагон-ресторан. И ты думаешь – как открыть окно, чтобы выбросить на хрен ту книгу, которую собирался читать? Понимаешь, восприятие людей нами не объективно – если человек нравится, мы начинаем додумывать его образ, наделяя чертами, которых у него может и не быть. А если не нравится, то выдумываем ему недостатки.

– Мм… – в ответ у меня получилось только помычать. Я не очень понимал, куда клонит Филипп.

– Я читаю людей, потому что они мне безразличны. Я не наделяю их выдуманными свойствами в зависимости от того, есть у меня к ним симпатия или нет. Поэтому вижу людей такими, какие они есть на самом деле. Для меня это просто материал для работы.

– Звучит цинично, – сказал я.

– Так и есть, – парировал Филипп. И добавил: – Моя особенность в том, что я не способен испытывать чувства к людям. Вообще. У меня были друзья, была семья. А потом случилось так, что кого-то из них оставил я сам, кто-то покинул меня. Я остался в мире абсолютно один. Понимаешь? Любому нормальному человеку в этой ситуации должно быть больно. Он должен спасать свой мир, любыми возможными и невозможными способами не дать ему развалиться. А мне было все равно. Мне и сейчас все равно. Люди уходили из моей жизни, один за другим, сначала приятели, потом друзья, затем самые близкие друзья и, наконец, любимая женщина. Все вокруг кричало о том, что я должен захлебываться от боли. Я пытался придумать себе эту боль. Но мне не больно. Понимаешь, Рома, не больно. Не знаю, почему.

Филипп закурил прямо в вагоне. Я хотел сказать, что не стоит, наверное, этого делать, но он лишь отмахнулся, уловив мою мысль.

– Мне никак не понять – были ли настоящими мои чувства ко всем тем людям, которых я потерял. Или мне вовсе не дано испытывать эмоции и все, что я называл любовью и дружбой, было лишь выдумкой для самого себя? Попыткой быть похожим на других. Я старался жить правильно, вернее, так, как все считают правильным. Но потом понял, что это не делает меня счастливым. Я не мог полюбить себя, потому что знал, что не нравлюсь миру. Ведь живу по другим законам. Нас учили тому, что надо быть добрым, отзывчивым, стараться понимать других, заводить семью и т. д. А если я другой? Если я – не добрый? Что же мне делать? Умереть? Пытаться переделать себя? Но свою природу нельзя изменить. Спустя годы, долгие годы одиночества я сделал главный выбор своей жизни – принял себя таким, какой я есть. Пусть я плохой – да, но это моя сущность. Мне абсолютно наплевать на других – правда, но это моя правда. Я могу сломать человека, достав на поверхность все то, что он скрывает от самого себя – да, но люди сами приходят ко мне, чтобы узнать правду. Я умею пользоваться ими, играя на симпатии ко мне – тоже не секрет. Мне известно, что я – плохой человек.

– А почему ты решил, что плохой? – спросил я, – мне кажется, ты просто честен с собой. Не каждому же дано рисовать единорогов…

– Ты не понял, Рома. Мир вокруг – это постоянный процесс созидания. Создавать что-то – это естественно, продолжать свой род, растить детей – это правильно; это значит, быть на одной волне со Вселенной. Вначале было Ничто, Пустота. Потом она начала обретать очертания и постепенно, осознавая саму себя, превращалась в мир. Мы рождаемся, развиваемся, стареем, потом умираем, но мы оставляем что-то, являющееся нашим продолжением, бесконечностью энергии Вселенной. А я разрушитель. Я беру энергию и не отдаю обратно. И с каждым разом ее мне нужно все больше.. И знаю, чем все закончится. Я видел это в «зеркальном коридоре». Он никогда не обманывает.

Я нервно выдохнул и на секунду отвел взгляд от Филиппа. Мне нужна была передышка, чтобы осознать то, что он сказал. Я посмотрел в окно, на улице была ночь, и сквозь стекло не было видно того, что происходит там, снаружи. Оно отражало только то, что было внутри. Я увидел лицо Филиппа, вернее, должен был увидеть. Из отражения на меня глядел старик с жуткими глазами. Взгляд был хищным и я, издав громкий крик, резко метнулся к двери.