Максим Рубин – Моя страна — мой дом: Как рождается любовь к Родине (страница 2)
Важно также помнить: не для каждого дом — место рождения. Человек может иметь несколько домов: один — в детских воспоминаниях, другой — там, где живёт сейчас, третий — в языке или среди друзей. Кто-то ещё только ищет место, где перестанет ждать, что его попросят уйти. Если вам трудно назвать страну домом, это не делает вас неправильным или неблагодарным. Чувство принадлежности нельзя вызвать приказом. Его можно лишь постепенно выращивать — и только там, где есть хотя бы немного пространства для безопасности, уважения и выбора.
У меня возвращение тоже не закончилось одним озарением. Я не увидела, что всё стало прежним. Не стало. Просто однажды утром я пошла за хлебом и поймала себя на том, что знаю, где не наступать на лужу, в какой кассе быстрее очередь и кому из знакомых можно кивнуть, даже не останавливаясь. Я не стала снова той девочкой, которая когда-то уезжала. Город тоже продолжил меняться. Но между нами обнаружилось нечто, что не требовало ни иллюзий, ни обещания вечной неизменности.
Это была связь.
Практика: «Моя карта дома»
Возьмите лист бумаги и выделите несколько минут. Не старайтесь написать красиво или правильно. Ответьте на пять вопросов — коротко или подробно, как вам удобнее.
1. Где я чувствую себя дома? Назовите конкретные места: комнату, улицу, город, берег, кухню, библиотеку, страну.
2. С кем я чувствую себя дома? Вспомните людей, рядом с которыми вам не нужно притворяться или всё время объяснять себя.
3. Благодаря чему возникает это чувство? Это может быть язык, привычка, общий труд, музыка, знакомый маршрут, безопасность, юмор, возможность быть полезным.
4. Чего мне не хватает? Не только в месте, но и в отношениях, памяти, повседневности. Что хотелось бы вернуть, обрести или перестать терпеть?
5. О чём я хотел бы заботиться? Выберите что-то посильное и конкретное: позвонить близкому, узнать историю улицы, помочь соседям, поддержать местную инициативу, выслушать человека, которому трудно.
Посмотрите на ответы. Возможно, ваша карта дома окажется не похожа на карту страны: в ней будут люди, запахи, лестницы, слова и дела. Это нормально. Чувство Родины не обязано помещаться в один символ или одно определение. Но, называя страну домом, мы признаём: здесь есть люди и места, с которыми нас связывает не только прошлое. Здесь есть настоящее — сложное, несовершенное, общее. И у нас есть выбор, какую часть этого общего мы готовы беречь.
Дом — не то место, где всё безупречно. Это место, к которому мы принадлежим и о котором можем заботиться, даже когда замечаем его трудности и недостатки. Назвать страну домом — не значит любить её вслепую. Это значит видеть в ней общее пространство жизни и понимать, что оно складывается не только из прошлого и больших событий, но и из поступков людей рядом.
А чувство дома у каждого начинается по-своему: с голоса близкого человека, знакомого двора, первой дороги, по которой мы пошли одни. Чтобы понять, как из таких мгновений рождается связь с Родиной, стоит обратиться к личному опыту — к тому, что именно мы помним, замечаем и бережём.
Родина начинается с личного опыта
Вода пахла мокрой пылью, речным илом и бумагой. Она набежала в районную библиотеку после ночного ливня: тонким слоем стояла в читальном зале, темнела на стенах, пропитала нижние полки. Книги раскрылись веерами, страницы слиплись. На подоконнике лежал одинокий детский ботинок — не библиотечный, конечно, просто принесло из соседнего двора.
Шестнадцатилетний Миша остановился у входа и спросил:
— Тут что, всё выбрасывать будут?
Он пришёл за другом. Тот написал в чате: «Нужны руки, там библиотеку затопило». Миша не считал себя добровольцем и тем более не любил торжественные речи о любви к родным местам. На школьных линейках он обычно думал о том, когда отпустят. Слова «общее достояние» звучали для него так, будто их придумали люди, которые никогда не отмывали грязь с кафеля.
В библиотеке уже были соседи. Кто-то вынес из подсобки швабры. Мужчина в рабочей куртке принёс резиновые перчатки и удлинитель, но библиотекарь попросила убрать его подальше от воды. Две женщины разбирали книги: одни складывали отдельно, другие осторожно разворачивали и перекладывали листами. Пожилой мужчина позвонил соседке, которая жила одна и не могла спуститься с пятого этажа за лекарствами. Девушка из соседнего дома разматывала скотч и подписывала коробки: «сухие», «на просушку», «спросить у Елены Сергеевны».
Работы оказалось больше, чем людей. Вода затекла под стеллажи. Нужно было сначала убедиться, что в помещении безопасно, потом вынести испорченные вещи, собрать книги, освободить проходы, вымыть пол. Миша взялся за ящик, который не стоило поднимать в одиночку. Сразу нашлись двое, чтобы помочь. Через десять минут он облил джинсы мутной водой. Ещё через двадцать обнаружил, что у него нет сменной обуви, и раздражённо сказал:
— Отлично. Теперь домой в мокрых носках.
Никто не ответил ему вдохновляющей фразой. Библиотекарь только протянула старое полотенце. Кто-то попросил подержать дверь. Миша подержал. Потом увидел, что тяжёлую коробку пытаются поднять втроём, и снова встал рядом. Телефон он проверял при каждом удобном случае. Он хотел уйти пораньше, но всё откладывал уход: ещё одну коробку, ещё один стеллаж, ещё ведро.
Когда люди устали, работа не стала красивее. Пол оставался липким, часть книг пришлось списать, кто-то спорил, имеет ли смысл спасать разбухшие журналы. Библиотекарь была на грани слёз и одновременно решала, куда звонить насчёт просушки. Миша ничего не сказал о том, как ему жаль. Он просто подал ей маркер, который лежал под столом.
Через несколько часов в читальном зале стало светлее. Не потому, что зал уже восстановили, — на стенах остались тёмные отметины, а воздух всё ещё был тяжёлым, — а потому, что в нём снова можно было пройти, не наступая в воду и не переступая через коробки. Перед уходом Миша задержался у двери. В библиотеке он бывал в детстве, когда выбирал книги про космос и никак не мог решить, какую взять. Теперь это место помнилось ему иначе: запахом сырой бумаги, полотенцем на плече, чужой рукой на другом конце коробки.
На следующий день он не проснулся другим человеком. Не стал регулярно ходить на собрания и не начал с жаром спорить о гражданской ответственности. Когда на школьной линейке заговорили о любви к Родине, он, скорее всего, снова заскучал. Но библиотека перестала быть для него просто зданием, мимо которого можно пройти. Через пару недель он написал библиотекарю и спросил, нужны ли ещё руки. Она ответила: «Пока нет. Спасибо». И это тоже было частью его нового знания: помочь — не значит стать главным; принадлежать — не значит всё время быть нужным.
Как большое становится личным
Разговор о Родине легко начинается с крупных слов: страна, история, народ, долг, наследие. В них есть смысл, но они могут звучать далеко, словно карта, разложенная на столе. На карте видны границы, города и дороги. Не виден след грязной воды на полу, тяжесть ящика или то, что кто-то позвонил пожилой соседке, чтобы она не осталась одна.
Личное переживание не заменяет большие понятия и не доказывает их. Оно даёт им человеческий масштаб. «Библиотека» становится местом, где ты однажды держал дверь. «Соседи» — не отвлечённым словом, а конкретными людьми, которые пришли, устали, спорили, работали и разошлись по домам. «Общее» перестаёт быть собственностью без хозяина: оно обнаруживается в том, о чём люди заботятся вместе.
Принадлежность часто возникает не из одной торжественной мысли, а из повторяющихся связей: ты знаешь, где купить хлеб по дороге домой; узнаёшь голос библиотекаря; замечаешь, что у знакомого двора опять не работает фонарь; помнишь, кто помогает соседям зимой. А иногда её впервые проясняет событие — радостное или тяжёлое. Оно словно подсвечивает связи, которые прежде были фоном.
Психологи называют воспоминание о конкретном эпизоде автобиографическим: оно связано не только с тем, что произошло, но и с тем, где ты находился, кто был рядом, что видел и делал. Мы вспоминаем не свою жизнь в виде списка фактов, а через сцены. При этом память — не видеозапись: со временем одни детали исчезают, другие становятся ярче, а смысл пережитого может меняться. Поэтому важно не заставлять себя восстановить всё «как было на самом деле», а честно отметить: «Вот что я помню. Вот что для меня в этом осталось».
В истории Миши главным было не то, что он спас библиотеку. Он не спас её в одиночку, и никакого мгновенного преображения не произошло. Значимым оказалось соединение трёх вещей: места, отношений и участия. Место было знакомым, но до того — почти незаметным. Отношения возникли в совместном деле, без необходимости сразу становиться друзьями. Участие состояло из небольших действий, не каждое из которых выглядело героическим: удержать дверь, поднять коробку, подать маркер, остаться ещё на десять минут.
Именно в малых поступках иногда становится видно, какие ценности для нас важны. Забота, ответственность, взаимопомощь, уважение к чужому труду, желание не бросать то, чем пользуются многие. Человек может не назвать их вслух — и всё же прожить. А потом, вспоминая, понять: вот почему этот день не забылся.