Максим Привезенцев – Предельные вопросы в режиме удержания. Монография (страница 2)

Геноциды и массовые уничтожения по признаку расы, класса, веры или принадлежности к определённой территории показали, что возможно не случайное зло, а систематическое решение, в котором целые группы людей объявляются лишними. Здесь «голая жизнь» становится не исключением, а программой: целые народы переводятся в режим, где их можно вытеснять, лишать прав, уничтожать, не разрушая при этом собственных политических и юридических обёрток. Предельный вопрос о смысле жизни в таком мире нельзя решить простым возвращением к идее «общего прогресса» или «мирового духа»; он возникает в тени того факта, что прогресс техники и права сосуществовал с фабриками смерти.

Понятие «голой жизни» фиксирует именно этот разрыв: жизнь, сведённая к биологическому факту, с которой можно обращаться как с материалом политики. Для метафизики удержания важно, что «голая жизнь» не просто состояние жертвы, но способ, которым сам мир власти учится смотреть на человека: как на то, что можно распределять, оптимизировать, жертвовать. Удержание здесь означает отказ согласиться с такой редукцией, не предлагая при этом утешительного бегства в чистую «душу» или абстрактный гуманизм.

Некрополитика, описанная Ашилем Мбембе, добавляет к этому картину власти, которая распоряжается не только жизнью, но и смертью: держит целые регионы в состоянии постоянной ранимости, медленного уничтожения, «управляемой смерти». Это не только лагеря, но и зоны, где война никогда не заканчивается, где травма и насилие становятся фоном повседневности; в таких пространствах предельный вопрос о субъекте звучит как вопрос: кто может вообще сказать «я» и быть услышанным.

Цифровая война – новый слой этого горизонта. Война больше не существует только как линия фронта; она разворачивается в потоках изображений, комментариев, статистики, где чужая смерть и разрушение превращаются в новости, материалы для обсуждения, поводы для краткого возмущения. Здесь предельный вопрос об истине превращается в борьбу нарративов, а предельный вопрос о Боге – в молчание или в очередной лозунг, прикреплённый к картинке.

В таких условиях становится заметным явление, которое в англоязычной литературе называют «усталостью от сострадания» – постепенным истощением способности реагировать на чужую боль. Потоки изображений страданий, бесконечные новости о катастрофах, просьбы о помощи, не подкреплённые возможностью реально помочь, приводят к тому, что даже искренний человек начинает выключаться: не потому, что он «плохой», а потому что его ресурсы исчерпываются. Для онтологии безразличия это – ключевой симптом: мир, в котором сострадание становится трудно удерживаемым, а безразличие – почти естественной защитной реакцией.

Этот исторический горизонт нужен не для того, чтобы ещё раз перечислить ужасы XX—XXI веков, а для того, чтобы уточнить формулу предельных вопросов, с которыми работает книга. Предельными они становятся именно потому, что задаются не из кабинета, а из пространства, где человек уже испытал свою уязвимость, свою способность причинять и терпеть зло, свою склонность к усталости и безразличию. В таком мире попытка говорить о Боге, истине, субъекте, материи и сознании, смысле жизни вне режима удержания либо превращается в утешительную риторику, либо подталкивает к цинизму; задача этой монографии – показать возможность третьего пути.

1.3. Почему классическая метафизика и современная философия не выдерживают предельные вопросы до конца

Эта книга написана из ощущения, что привычные философские системы не выдерживают того давления, которое на них оказывают лагеря, геноциды, некровласть, цифровые войны и усталость от сострадания. Классическая метафизика и значительная часть современной философии либо стремятся закрыть предельные вопросы окончательными ответами, либо объявляют их «неправильно поставленными», оставляя человека один на один с опытом, который отказывается исчезать.

Классическая метафизика тяготеет к завершённости: Бог мыслится как чистый акт бытия, как совершенное основание, истина – как соответствие или всеохватывающая система, субъект – как автономный носитель разума, мир – как упорядоченное целое, в котором каждая часть имеет место и смысл. Такая картина позволяет отвечать на предельные вопросы формулами: о зле – через теодицею, о смысле – через участие в божественном или рациональном порядке, о субъекте – через исполнение долга. Но лагерь и геноцид показывают ситуацию, где зло перестаёт быть «отклонением» и становится продуктом самого порядка, а попытка «оправдать» это зло перед лицом переживших кажется не только теоретически слабой, но и нравственно недопустимой.

Современная философия, реагируя на крах великих систем, часто идёт по противоположному пути: объявляет метафизические вопросы пустыми, растворяет субъекта в структуре, истину – в перспективе, Бога – в истории языка, смысл жизни – в индивидуальном проекте. Такой ход позволяет избежать опозоривших себя тотальных ответов, но часто оказывается ценой отказа от самих предельных вопросов: то, что для пережившего катастрофу является вопросом «как мне жить дальше?», превращается в дискуссию о жанре высказывания, игры различий или конфликте нарративов.

И классическая метафизика, и многие пост метафизические проекты не выдерживают предельные вопросы до конца ещё и потому, что стремятся либо снять их в теории, либо вынести их за пределы философии. В первом случае страдание и зло включаются в систему как необходимые моменты более высокого блага; во втором – передаются теологии, психиатрии, политической практике, а философия ограничивается анализом языка, дискурсов, норм. Но опыт голой жизни, некровласти, цифровой войны и усталости сострадания показывает, что именно способ, которым мы говорим о Боге, истине, субъекте, теле и сознании, смысле, уже сам по себе превращается в элемент управления и безразличия.

Метафизика удержания не предлагает ещё одну завершённую систему и не отказывается от предельных вопросов как «некорректных». Она исходит из того, что после лагеря, некровласти и цифровой войны философия должна научиться оставаться в промежутке между решением и бегством: не закрывать вопрос о Боге теодицеей, но и не считать его просто заблуждением; не растворять истину в множестве нарративов, но и не возвращаться к простому догматизму; не отказываться от понятия субъекта, но мыслить его через память, ответственность, ограниченность и ранимость; не сводить человека ни к голой биологии, ни к чистому сознанию; не заменять вопрос о смысле жизни набором рецептов. Именно для этого ей и нужен особый режим удержания, который и будет развёрнут в следующих главах.

Глава 2. Онтология безразличия и онтология удержания

2.1. Онтология безразличия: структура мира, где другой становится невидимым

Онтология безразличия – это попытка описать не отдельное психологическое состояние, а такой способ устроенности мира, при котором другой человек постепенно перестаёт быть видимым как уникальное и уязвимое существо. В этой главе речь идёт о том, как складывается структура, в которой боль, голос, лицо другого растворяются в потоках информации, в статистике, в процедурах, в привычных ритуалах, и как это делает безразличие почти естественной позой.

Если взглянуть на безразличие не как на «испорченный характер», а как на онтологический режим, то первое, что бросается в глаза, – перераспределение видимости. В таком мире чужая жизнь и чужая смерть присутствуют в виде чисел, сводок, кратких сообщений, а не в виде тела и лица: мы узнаём о катастрофах из новостей, о войне – из кадров, которые пролистываем, о страданиях – из анонимных историй, встроенных в поток других сюжетов. Другой оказывается где-то «там», среди многих; он дан как элемент массива, а не как тот, чьё «ты» могло бы остановить движение нашей собственной жизни.

Во втором шаге онтология безразличия проявляется в том, как организованы институты и практики. Человек входит в больницу, учреждение, систему социальной защиты, миграционный режим, где он фиксируется через номер, диагноз, категорию риска, бюрократическую категорию; многим, кто с ним взаимодействует, важно прежде всего не нарушить протокол, а не увидеть его конкретную историю. Безразличие здесь не обязательно злонамеренно: оно возникает как побочный эффект разделения труда, стандартизации, экономии времени и внимания, когда личное обращение кажется роскошью, а живое присутствие другого – помехой.

Третий элемент этой онтологии связан с тем, как распределяется внимание – через то, что в современной литературе называется экономикой внимания. Мир, в котором источников информации слишком много, а человеческое внимание ограничено, неизбежно выстраивает иерархию того, на что стоит смотреть, а что можно пропустить: алгоритмы, рейтинги, ритуалы «важных новостей» решают, чей голос поднимется над шумом. В результате одни страдания становятся видимыми и многократно обсуждаемыми, другие остаются на периферии; даже в зоне видимого чужая боль конкурирует с развлечением и рекламой, и усталость от сострадания становится почти неизбежной.

Четвёртое измерение – внутренняя защита самого субъекта. Чтобы не сломаться под тяжестью бесконечных чужих несчастий, человек учится отступать: переключать канал, закрывать страницу, переводить трагедию в шутку, в циничную реплику, в «ничего не поделаешь». В этой точке безразличие уже не только внешняя структура мира, но и внутренняя настройка: способность не видеть, не слышать, не спрашивать дальше ради сохранения собственного равновесия. Здесь другой становится невидимым не потому, что его нигде нет, а потому что каждый раз, когда он появляется, в нас уже выработан рефлекс отводить глаза.