Максим Привезенцев – Дихроя. Дневники тибетских странствий (страница 2)

«О каком знакомом она говорит? Почему встреча с ним должна мне запомниться? Он тоже изучал Цыбикова? И при чем тут труды по лечебным травам?»

Дождавшись окончания лекций, я покинул библиотеку и отправился в ближайшее кафе, где так долго вертел оливковую визитку в руках, что заказанный двойной эспрессо успел остыть. Не знаю, чем были вызваны мои сомнения. Возможно, всему виной слишком странное поведение Дарины? Не знаю… Как бы то ни было, я все же набрал указанный в визитке номер, предварительно загуглив имя архитектора загадочного дома.

– Алло, – после череды длинных гудков сказал из трубки прокуренный баритон.

Перед моим внутренним взором моментально возник портрет пожилого лысого мужчины в одеждах монаха и с бесконечным спокойствием во взгляде серых выцветших глаз.

Я назвал фамилию архитектора, построившего дом 114 на Мойке. Возникла пауза.

– Вы от Дарины? – спросил голос наконец.

– Да.

– Давайте встретимся сегодня в три часа дня в «Ронни»? – сходу предложил голос. – Это кафе в Новой Голландии.

– Давайте, – помедлив, ответил я.

– Тогда до встречи, – сказал мой собеседник и сбросил вызов.

Я отложил телефон в сторону и, продолжая сверлить его взглядом, сделал глоток из чашки. Ситуация становилась все странней и странней с каждой секундой. С кем, интересно, меня свела судьба? С городскими сумасшедшими, которые повернуты на конспирологических теориях? Здравый смысл упрямо твердил, что этот ответ – наиболее верный, но интуиция – та самая, эфемерная, практически лишенная логики, – настаивала отправиться на встречу…

«С кем? Я ведь даже имени его не знаю…»

И тем не менее я решил съездить в Новую Голландию. Иронично, но мост, ведущий на остров, находился аккурат напротив кирпичного дома 114 на Мойке – особняка архитектора Шретера. На фасаде здания были изображены треугольник и циркуль – своеобразное клеймо хозяина. Вдоволь налюбовавшись остроконечными щипцами, мансардами и угловой башенкой, черепица которой напоминала чешую мифического дракона, я отправился в кафе «Ронни». Таксисту каким-то чудом удалось миновать легендарные питерские пробки, и я прибыл на пятнадцать минут раньше назначенного времени. В кафе на этот момент находился ровно один человек, и до той поры, пока он не улыбнулся и не помахал мне рукой, я искренне сомневался, что это – тот самый тибетолог, с которым мы условились встретиться.

Хотя бы потому, что парень, сидящий за столиком в «Ронни», напоминал самого обычного хипстера: темные волосы до плеч, кудлатая борода, клетчатая рубаха и подвернутые джинсы мало общего имели с тем портретом, что я себе нарисовал.

Подспудно ожидая подвоха, я подошел к его столику.

– Добрый день, – развеяв последние сомнения, сказал парень.

Голос был тот самый – прокуренный баритон.

«Это он. Без сомнений».

Парень тем временем встал из-за стола и протянул мне руку:

– Андрей, тибетолог.

Впервые наши взгляды встретились, и я с удивлением обнаружил, что у него глаза старика – серые и выцветшие.

– Максим, – представился я, пожимая Андрею руку.

Мы уселись за столик.

– Полагаю, вы удивлены? – с улыбкой заметил тибетолог.

– Удивлен, – не стал скрывать я. – У вас очень… взрослый голос. Поэтому я думал, вы будете… старше.

– Старше, моложе… – поморщился Андрей. – Возраст – это миф, как и любая другая конкретизация содержания. Все эти системы счисления придуманы лишь для того, чтобы хоть как-то привести в единство то, что видит глаз, и то, что осознает мозг.

Он протянул руку и взял со стола термос. Я удивленно захлопал глазами. Отчего-то мне показалось, что, когда я входил, на столе термоса не было – только две пустые чашки на блюдцах.

– Попробуйте и скажите, как вам, – сказал Андрей.

Он налил мне полную чашку, потом занялся своей. Я сделал пару глотков и к собственному удивлению подумал:

«Это… восхитительно».

Мне вряд ли хватило бы эпитетов, чтобы описать тот изумительный вкус. Скорее, тут следует сказать об ощущениях – после небольшого глотка по моему телу разлилось тепло, будто от хорошего виски, и я вдруг почувствовал себя совершенно спокойным, расслабленным. Голова моментально сделалась ясной, и поток мыслей, прежде спутанных, теперь обрел образцовый порядок.

– Можете не отвечать, – с прежней улыбкой сказал Андрей. – Ваше лицо и взгляд уже все сказали за вас. Я постоянно испытываю те же чувства, что и вы, хотя пью его каждый день на протяжении последних ста с лишним лет…

«Ста с лишним?»

Волшебный чай сделал меня удивительно спокойным, но все равно озвученная цифра вызвала во мне удивление.

«Двадцатипятилетний хипстер утверждает, что прожил больше ста лет… Что это – странная игра? Или в этом чае присутствуют какие-то особые травы, влияющие на сознание?»

Решив пока оставить странные слова моего собеседника без внимания, я сказал:

– Прошу прощения за «базарный вопрос», но… где вы покупаете этот чай? Я бы, пожалуй, приобрел немного…

– Увы, но этот чай не так-то просто купить, – покачал головой Андрей. – Да и стоит он недешево. Простите, я вас пока что толком не знаю, но многие люди, мне знакомые, очень быстро разорялись, поскольку хотели пить его постоянно…

– А что это вообще за чай? Откуда он? С Тибета?

– Да, это особый сбор тибетских трав…

Андрей достал из рюкзака, что стоял на стуле рядом с ним, небольшой шелковый мешочек и бросил его на стол.

– Можете взглянуть, если хотите.

Я развязал веревку, заглянул внутрь: крупные листья были смешаны с мелкими цветочными лепестками. Даже в сухом виде этот сбор пах очень вкусно.

– Такой не купишь в магазине. Меня лично им снабжают мои друзья, со многими из которых я познакомился еще до первой мировой…

Я вздрогнул. И снова мне стало казаться, что происходящее – не более чем сон, мало общего имеющий с реальностью. Решив не вмешивать жесткую логику в наш странный диалог, я спросил:

– Выходит, вы могли знать Гомбожаба Цыбикова?

– Почему – «мог»? – пожал плечами Андрей. – Я его знал.

Я замер, удивленно глядя на тибетолога исподлобья.

•••

Январь–апрель 1900 года

Монастырь Гумбум. Пророчество Лон-бо-чойчжона

Отвар грел ему губы, гортань и спасительным теплом разливался внутри.

– Гомбожаб! – окликнул его знакомый голос.

Цыбиков встрепенулся, оглянулся на кричавшего. Это оказался Ешей, один из паломников, к каравану которых прибился Гомбожаб. Ешей считался среди других членов отряда опытнейшим путешественником, который бывал в Лхасе не менее девяти раз и отлично знал дорогу.

«Повезло мне оказаться рядом с такими людьми… без них путь был бы куда более трудным».

– Что пьешь, Гомбожаб? – спросил Ешей. – Опять свой чай?

– Его, да, – подтвердил Цыбиков, хотя ему самому отчего-то не очень нравилось такое именование его напитка.

«Чай… Тремя буквами трудно передать все составляющие этого чудного отвара…»

– Угостишь? А то холодно так…

– Угощайся, – пожал плечами Цыбиков и вручил Ешею свою глиняную уродливую кружку.

Глядя на то, как Ешей делает глоток и, зажмурившись, с наслаждением причмокивает, Цыбиков вспомнил, как вот так же стоял рядом с Федором Петровичем Савельевым, профессором Санкт-Петербургской академии наук в светлом кабинете с высоким потолком и окном, которое занимало практически всю стену. Тяжелые шторы ютились по углам; их, судя по количеству пыли, сдвигали к середине очень редко.

– Спасибо, что пришли, Гомбожаб Цэбекович, – сказал Федор Павлович.

Он выглядел, как в представлении Цыбикова и должен выглядеть профессор академии наук: с седой бородой и не слишком обширной прической, со строгими очками на кончике длинного носа и умными серыми глазами, которые смотрели немного устало – годы (а было Савельеву шестьдесят с небольшим) брали свое.

«Когда был молодым, наверняка горел, спешил, везде хотел успеть… наслышан, наслышан…» – подумал Цыбиков, а вслух сказал:

– Разве мог я проигнорировать ваше приглашение, Федор Павлович? Для меня огромная честь – оказаться здесь, в Санкт-Петербургской академии наук… но я все еще с трудом представляю, с какой целью вы могли позвать меня к себе.