Максим Пахотин – Шов времени. Книга первая (страница 7)
Степанов, стоявший рядом с Орловым, тихо, так, чтобы слышал только его старый друг, прошептал, не шевеля губами: – Вот и пришло время моего киношного сюжета, Артем. Дрон. Зовем СОБР.
Орлов едва заметно кивнул. Мысль была здравая. Но теперь решение было не за ними. Они были лишь инструментами в руках этого спокойного, страшного человека, чьи решения диктовались логикой, которую они не могли до конца понять.
Гончаров вынул планшет, тонкий и изящный, не служебный, а личный, с матовым черным корпусом. – Я свяжусь с центром для согласования дальнейших действий. Нам потребуются, вероятно, специалисты по аномальным физическим явлениям и дистанционно управляемые аппараты для исследования. – Он сделал паузу, глядя на них обоих, оценивая их как ресурс. – А пока – полная изоляция Л-7. Никаких самодеятельностей. Научная группа работает под круглосуточным наблюдением ваших людей, подполковник. И, Артем Сергеевич… – он обратился к Орлову, – передайте доктору Ашихминой мои наилучшие пожелания скорейшего выздоровления. Ее аналитический ум нам сейчас очень нужен. Она, как я понимаю, была голосом осторожности. Голоса осторожности сейчас ценятся.
Фраза была произнесена безупречно вежливо. Но прозвучала как приказ: вернуть ценный актив в строй. И как тонкий упрек Махницкому, которого Гончаров уже начал оценивать, как источник неконтролируемого риска.
Когда Гончаров удалился в предоставленный ему кабинет для сеанса шифрованной связи (и кого он будет вызывать – Москву или Лондон? – с холодной ясностью подумал Орлов), они остались одни у огромной, светящейся карты объекта.
– Дистанционно управляемые аппараты… – проворчал Степанов, глядя вслед Гончарову. – Месяц будут в Москве комиссии собирать, какой бесшумнее и какого цвета, чтобы начальству понравился. У нас под боком целое спецподразделение рос гвардии, знакомые ребята за три часа сюда домчат, если дать команду.
– Теперь не мы решаем, – хмуро ответил Орлов. Его мысли были при Ашихминой в медблоке. И при этих плотоядных, пустых глазах Гончарова, которые смотрели на Сферу не как на чудо или угрозу, а как на актив. На вещь, которую можно оценить, использовать или списать. Беспокойство, знакомое ему по войне, тихо зашевелилось где-то в глубине, холодным, цепким червем. Тогда это было предчувствие засады, мины на тропе. А сейчас? Предчувствие чего-то гораздо худшего. Не взрыва, а разложения. Разложения порядка, логики, здравого смысла под тихим, неумолимым давлением этого объекта и людей вроде Гончарова, которые видели в хаосе возможность.
ГЛАВА 5: БЛИЖАЙШЕЕ СПЕЦПОДРАЗДЕЛЕНИЕ
Кубрик Артема Орлова был аскезой в подземной утопии «Зенита». Четыре метра на три, стерильно-белые стены, койка с туго заправленными простынями, стол с ноутбуком, сейф для оружия и личных вещей. Ничего лишнего. Здесь он мог на время отключиться от гудящей, насыщенной искусственными эмоциями и абстрактными тревогами атмосферы комплекса. Эта комната была его кельей, местом, где он оставался самим собой – человеком действия, загнанным в угол абстракциями, которые нельзя было ни потрогать, ни прицельно поразить.
Он снял запачканный сажей и пеной халат, включил душ и несколько минут стоял под ледяными струями, пытаясь смыть с себя не только грязь, но и липкое чувство беспомощности и грубого нарушения собственных правил. Вода, холодная и честная, была единственной субстанцией здесь, которая не требовала интерпретации, протокола или доклада. Его не пустили на совещание в кабинет начальника объекта. Статус старшего инспектора охраны уровня Л-7 оказался недостаточным для участия в решении судьбы портала в иное измерение. Ирония была горькой, но понятной. Он был инструментом, а не советником. Мечом, а не рукой, которая им размахивает.
Переодевшись в свежую униформу, он взглянул на часы. Совещание должно было идти полным ходом. Он принял решение, продиктованное не приказом, а тем самым смутным чувством долга, которое он не мог назвать, но которое гнало его из этой стерильной кельи прочь от самоанализа.
Медблок «Зенита» находился на уровне -1 и больше напоминал палаты частной швейцарской клиники, чем госпиталь – еще одна часть общего фальшивого благополучия. Тишина, приглушенный свет, дорогое оборудование, мерцающее диодами. Дежурная медсестра, увидев Орлова, кивнула – его уже знали здесь как человека, вытащившего Ашихмину из огня. В ее взгляде было нечто вроде профессионального уважения, смешанного с легкой брезгливостью к «силовику», нарушившему стерильность своей миссией.
– Доктор Ашихмина пришла в себя ненадолго около часа назад, – тихо сообщила сестра, сверяясь с планшетом. – Состояние тяжелое, но стабильное. Сотрясение, ушиб мозга, семь швов на виске. Сейчас под седативными. Врач сказал – не больше десяти минут, и то если она не спит.
– Спасибо, – отрывисто сказал Орлов и шагнул к двери палаты, чувствуя неловкость, будто он нарушает не только покой, но и некий неписаный протокол, отделяющий охрану от объектов охраны.
Елена лежала, приподняв изголовье, с аккуратной, давящей повязкой на виске. Лицо было болезненно-бледным, синяки под глазами проступали фиолетовыми тенями. Но глаза, те самые, умные и усталые, были открыты и смотрели в окно-экран, где по воле кого-то из персонала тихо текли кадры с морским прибоем – еще одна симуляция, еще одна красивая, бесполезная ложь для успокоения нервов.
Увидев его, она слабо улыбнулась. Улыбка была вымученной, растянутой на больном лице, но в ней не было недоброжелательства или удивления. Как будто она его ждала.
– Артем Сергеевич… Выглядите… цивильно, – сказала она, и голос ее был хриплым, слабым, но в нем пробивалась знакомая, чуть ироничная интонация, та самая, что всегда предваряла её едкие замечания по поводу неоптимальных решений.
– Елена Александровна, – он подошел, не зная, куда деть руки, и остался стоять у койки, как солдат на вытяжку, ощущая всю нелепость своей выправки в этом месте. – Как вы?
– Как после близкого знакомства с летящей панелью управления, – она попыталась пошутить, но голос был слабым, и шутка прозвучала горько и правдиво. – Говорят, вы меня вытащили. Из огня. Спасибо. Хотя, по протоколу, не должны были.
– Протокол… не предусматривает панелей, вылетающих в людей, – отмахнулся он, чувствуя глупое смущение. – Это… была ситуация.
– Ваша ситуация – тушить пожары у щитов, а не выносить из-под них полудохлых ученых, – она посмотрела на него прямо, и в ее взгляде, поверх физической боли, читалась неподдельная благодарность и усталое понимание. – Что там? Сфера? Махницкий, наверное, уже строит теории на три тома.
Орлов коротко кивнул. Он не хотел её грузить, но врать тоже не мог. – Висит. Ученые щупают. Наверху решают, что делать дальше. Приехал какой-то Гончаров из московского комитета. Решает.
– Махницкий, наверное, рвется в бой, – вздохнула она, закрывая глаза, и это движение далось ей с трудом. – А надо бы заморозить всё. Закрыть Л-7 наглухо, эвакуировать людей с уровня и ждать… месяц, два. Понять, с чем имеем дело. Изучить со всех сторон, не тыча в него палками и не отправляя туда… что? Дроны?
Её интуиция, даже в полубреду, была пугающе точной. Орлов едва не поперхнулся. – Есть и такое мнение, – уклончиво сказал он. Ему не хотелось ее тревожить подробностями о Гончарове и его странной, пустой уверенности, которая была страшнее любой паники. – Вам надо восстанавливаться. Не думать об этом.
– Восстанавливаться, чтобы снова полезть в эту мясорубку? – она открыла глаза, и в них мелькнула знакомая ему горечь ученого, которого система гонит вперед, не давая осмотреться, заставляя прыгать через пропасти ради отчетов. – Он не послушает. Ни меня, никого. Он увидел свой шанс. Свой «прорыв». – Она помолчала, глядя на фальшивое море, которое набегало и откатывалось в бесконечном, бессмысленном цикле. – Будьте осторожны, Артем Сергеевич. То, что там появилось… оно не подчиняется нашим законам. Ни физическим, ни служебным. Оно – как дикое животное, спящее в клетке. Его можно изучать через стекло, но нельзя приручить по инструкции. А они… они попытаются его приручить. Или выпустят на волю, думая, что контролируют поводок.
Орлов хотел что-то сказать. Спросить, не нужно ли ей чего. Обещать, что будет начеку. Но слова застряли в горле, засоренном непривычной сложностью чувств и мыслей. Он лишь еще раз кивнул, твердо, по-военному, и это был его искренний, немой способ сказать: «Понял. Принял к сведению. Буду».
– Выздоравливайте, Елена Александровна. Вы здесь нужны, – сказал он и, после секундной борьбы с собой, неловко, но тщательно поправил одеяло у ее ног (жест, совершенно ему не свойственный, заимствованный откуда-то из детства, от матери), развернулся и вышел, оставив ее наедине с искусственным морем и тревожными мыслями, которые, он знал, были мудрее всех их планов и амбиций.