Максим Пахотин – Бесперспективный холод Балаклея (страница 2)

– Новости есть, – сказал он негромко. – Обмены начались. На днях первую партию передадим.

Михалыч замер с кружкой у губ.

– Меня?

– Не знаю. – Игорь покачал головой. – Не от меня зависит. Но я тебе помочь могу.

Он достал из кармана маленький обрывок бумаги – меньше ладони – и огрызок карандаша.

– Напиши записку. Жене, матери – кому хочешь. Я передам тому, кого обменяют. Дойдет – не дойдет, не знаю. Но попробовать можно.

Михалыч смотрел на него, пытаясь понять – провокация? Ловушка? Но глаза у Игоря были усталые, честные. Такие глаза не врут.

– Зачем тебе это? – спросил он.

– Затем, – Игорь усмехнулся горько, – что я тоже человек. И мне эта война… – он не договорил, махнул рукой. – Пиши давай. Времени мало.

Михалыч взял карандаш. Рука дрожала. Полгода не держал ничего, кроме баланды и сигарет. Он вывел кривыми буквами:

«Лена! Не верь тому, что я говорю на видео. Нас заставляют. Жив. Люблю. Михалыч».

Свернул бумажку в крошечный комок, отдал Игорю.

– Спасибо, – сказал он. И это слово значило больше, чем все, что он говорил за полгода.

Игорь кивнул, спрятал записку в нагрудный карман.

– Держись, – сказал он. – Может, скоро и тебя.

Он вызвал конвой, и Михалыча увели обратно.

Через три дня того летчика, что сидел с ними, забрали. Объявили: обмен. Летчик не верил, думал – расстрел. Но его вывели, посадили в автобус и увезли.

Михалыч остался. Смотрел в зарешеченное окно, думал о записке. Дойдет – не дойдет? А если дойдет, прочтут ли ее сначала свои? А если прочтут, поверят ли?

Не важно. Главное, что он попытался.

А в Омске, за тысячи километров, Агапов стоял на пороге дома. Рюкзак собран, форма надета, бронежилет ждет в машине. Настя смотрела на него с порога, кутаясь в халат, как тогда, в феврале.

– Ты надолго? – спросила она.

– Не знаю, – ответил он. – Наверное, надолго.

Она кивнула. Она всегда кивала.

Дочь спала. Он зашел к ней в комнату, постоял минуту, глядя на темную копну волос на подушке. Такая же, как тогда. Только подросла за полгода.

Он вышел, поцеловал жену в лоб, закрыл за собой дверь.

За окном была ночь. Где-то там, впереди, ждала новая командировка. Новая война. И тот же бесперспективный холод, который он так и не смог согреть.

Глава 2. Балаклея

Погрузка прошла быстро – так быстро, что Агапов не успел даже толком осознать, что они снова едут. Два специальных вагона, выделенных для сводного отряда сибирского СОБРа, приняли в себя всё: от стройматериалов, без которых на передовой не обойтись, до ящиков с новенькими FPV-дронами, пахнущими свежим пластиком и смазкой.

К их отделению прирезали омоновцев – Новосибирск, Красноярск, ещё пара городов, названия которых Агапов пропустил мимо ушей. Всего два вагона на всех. Люди сидели на жёстких полках, привалясь к рюкзакам, и молча смотрели в темноту за окном, где проплывали редкие огоньки полустанков.

Егорыч, назначенный старшим отделения, перестраховывался по-стариковски. После того как все разместились, он ещё раз, уже в который, сделал перекличку. Двенадцать человек. Он сам, Агапов, Кречет – тот самый, что вытащил Огиева из-под моста, а потом, отдохнув полгода, перевёлся к ним в СОБР. Остальные – молодые, без боевого опыта. Для них эта командировка была первой. Они ещё не знали, что такое настоящая война. Не знали, как свистит мина на излёте и как хлюпает вода в берцах, когда идёшь по апрельской грязи под обстрелом.

– Двенадцать, – Егорыч убрал список в нагрудный карман. – По головам считаю, чтоб не разбежались.

Молодые заулыбались, не понимая, что шутка эта – горькая. Агапов отвернулся к окну. За стеклом тянулась Россия. Мирная, летняя, с берёзовыми перелесками и деревянными домиками на полустанках. Бабушки с вёдрами, мужики в кепках, провожающие поезда взглядом. Жизнь, которая текла мимо, не задевая, не касаясь, не понимая, куда и зачем едут эти вагоны.

Ехали медленно. Состав то подолгу стоял на разъездах, пропуская встречные, то тащился черепашьим шагом, будто сама дорога не хотела отпускать их туда, где уже началось.

Двадцать девятого августа прибыли в Луганск.

Город встретил их запахом угольной пыли и южной духотой. Вокзал, ещё хранивший следы недавних боёв – заколоченные окна, следы осколков на стенах, – жил своей жизнью. Военные сновали туда-сюда, грузовики урчали моторами, где-то лаяла собака. Агапов вышел из вагона, размял затёкшие ноги, вдохнул горячий воздух. Здесь пахло войной иначе, чем под Гостомелем. Ближе, что ли. Осязаемей.

Распоряжение получили прямо с поезда, не заходя в штаб. Балаклея. Название, которое тогда ещё ничего не говорило никому из них. Просто точка на карте Харьковской области, куда надо было двигаться.

Выдали БТР с водителем – старую, обшарпанную машину, видавшую виды, но на ходу крепкую. Погрузили имущество, втиснулись сами, и колонна, собранная на скорую руку из таких же потрёпанных машин, выдвинулась к месту.

Дорога от Луганска до Балаклеи петляла через поля и перелески, минуя сёла, которые только недавно перешли под контроль российских войск. Ехали осторожно, держась наготове, хотя вокруг было тихо. Слишком тихо.

За окнами БТРа проплывали пейзажи, от которых щемило сердце своей неправильной, надломленной красотой. Сожжённая техника на обочинах – остовы грузовиков, БМП с задранными к небу стволами, перевёрнутая «Нива» в кювете. Дороги, перепаханные гусеницами, искореженные указатели с названиями, которые ещё недавно были просто географией, а теперь стали историей.

Село Яковенково встретило их тишиной и запахом гари. Дома стояли целые, но казались мёртвыми – ни огонька, ни дымка из труб, ни собачьего лая. Только куры бродили по улице, странным образом уцелевшие среди всего этого. Агапов смотрел на них и думал о том, что война для них – просто шум. Они не знают, чьи тут флаги, и им всё равно. Лишь бы кормили.

Проехали Вербовку. Здесь следы боёв были свежее – выбитые стёкла в школе, пробитая осколками крыша магазина, чей-то брошенный велосипед у калитки. На стене дома, выходящей на дорогу, чернела надпись, выведенная краской из баллончика: «Тут были ЗСУ». Кто-то из водителей сплюнул в открытое окно.

Дальше потянулись перелески, молодые дубки, перемежающиеся с соснами, и снова поля – бескрайние, выжженные солнцем, с редкими перелесками. В одном месте дорога шла вдоль железнодорожной насыпи, где стоял разбитый эшелон – перевёрнутые вагоны, рассыпанные ящики, чёрные от копоти цистерны. Кто-то снимал с них груз, да не успел. Война не ждёт.

Ближе к Балаклее пейзаж изменился. Пошли промышленные зоны, склады, какие-то заброшенные ангары. Воздух стал тяжелее, пропитанный гарью и железом. За поворотом открылся вид на город.

Балаклея лежала в низине, на левом берегу Северского Донца. Над крышами поднимались трубы промышленных предприятий, и где-то там, на окраине, угадывались очертания огромной базы хранения боеприпасов – той самой, что когда-то считалась крупнейшей на Украине. Сейчас она, судя по доносившимся оттуда глухим хлопкам, доживала последние дни.

Въехали в город тридцать первого августа, под вечер. Улицы были пусты, только редкие военные патрули да местные старухи, сидящие на лавочках с каменными лицами. Они провожали колонну взглядами, в которых не было ни страха, ни любопытства – только усталое равнодушие людей, переживших уже столько, что война стала просто частью пейзажа.

Разместились в здании бывшей школы на окраине, недалеко от железнодорожного вокзала. Двухэтажное, с выбитыми стёклами, но крыша целая и стены крепкие. Во дворе – несколько старых деревьев, качели, с которых кто-то снял сиденья, и брошенная «копейка» без колёс.

Внутри пахло сыростью, бумагой и чем-то сладковатым – то ли старые тетради, то ли недавняя смерть. В классах валялись парты, учебники, чьи-то вещи. На стене в коридоре висел портрет Шевченко, простреленный в нескольких местах.

Егорыч быстро распределил помещения. В одном классе – спальник, в другом – склад боеприпасов, в третьем – столовая, где на скорую руку сколотили стол из досок. Молодые суетились, таскали ящики, пытались наладить быт. Агапов вышел во двор, сел на сломанную лавочку, закурил.

Смеркалось. Где-то далеко, за городом, ухали разрывы – артиллерия работала по позициям. Ближе, со стороны вокзала, слышались голоса, лязг металла, урчание двигателей. Война входила в своё новое русло.

Кречет подошёл неслышно, сел рядом, тоже закурил.

– Ну что, Петрович, – сказал он, глядя в темнеющее небо. – Опять мы здесь.

– Опять, – ответил Агапов.

Они помолчали. Оба думали об одном: как долго это продлится, и кто из нынешних двенадцати не досчитается в конце.

А над Балаклеей опускалась ночь. Тёплая, южная, совсем не похожая на ту, что была в феврале под Ирпенем. Но внутри у Агапова по-прежнему жил холод. Тот самый, бесперспективный, который не согреть ни горячей водой, ни летним воздухом.

Глава 3. Балаклея. Окружение

Позиции заняли в течение первых же суток. Разместились частично в здании местного РОВД – двухэтажной серой коробке с облупившейся краской и выбитыми стёклами на первом этаже, – частично в школе, через квартал. Школа была типичной для этих мест: три этажа, широкие окна, спортивная площадка во дворе, давно заросшая бурьяном.

Егорыч, оглядев предложенное жильё, принял решение, которое поначалу показалось молодым бойцам странным: