Максим Оськин – История Первой мировой войны (страница 79)

Есть и куда более существенный пример. В 1916 году российское правительство неоднократно обращалось к англичанам с просьбой о посредничестве в приобретении в нейтральных и союзных странах торговых судов для перевозки на Русский Север (Архангельск) того военного снаряжения, что должно было поступать в Россию по союзным поставкам. Англичане, которым такой поворот дел, разумеется, был невыгоден, отказали. И даже более того – сумели поставить под свой контроль все те русские корабли, что наличествовали на Русском Севере.

Шантаж британцев, угрожавших прервать поставки в Россию, вынудил русское правительство пойти на уступки и передать русский Северный торговый флот в распоряжение англичан (единственным вооруженным русским кораблем на Севере являлось посыльное судно «Бакан», посланное в 1913 году в Архангельск для защиты рыболовецких промыслов). Как говорит ученый, «передача английскому адмиралтейству русского торгового флота и северных портов, которые были основной артерией, связывающей Россию с Западом в годы войны, привела к тому, что под контролем англичан очутилась фактически и внешняя торговля России»[242].

Такое положение сохранялось в течение всего хода войны, облегчив впоследствии проведение Антантой интервенции против Советской России с Русского Севера. Можно встретить и противоположные утверждения, указывающие, что данная зависимость от союзников была изжита еще до Февральской революции. Так, В. Е. Шамбаров, разбирая в своей работе русско-английские противоречия в вопросе поставок грузов в Россию и проблему военно-политического расклада сил в Северном регионе Российской империи, пишет, что 15 января 1917 года председатель Государственной думы М. В. Родзянко заявил о недопустимости английских претензий на русский торговый флот, и компенсации от конвоирования транспортов в Архангельск и Романов-на-Мурмане. Морской министр И. К. Григорович «нашел выход» в покупке у Японии бывших русских кораблей – «крейсеров» «Варяг», «Пересвет» и «Полтава». В. Е. Шамбаров делает резюме: «В обстановке величайшей секретности эти корабли, уже с русскими экипажами, совершили долгий и трудный путь вокруг Африки и летом прибыли в Архангельск. На Севере появилась собственная эскадра для конвоирования судов, и предлог для шантажа исчез»[243].

Тем не менее эта точка зрения ошибочна. Данная мысль целиком взята из мемуаров того же М. В. Родзянко[244], который, не будучи человеком военным и не историком, а мемуаристом, не претендовал на знание вопроса в полном объеме. Отсюда и последовало нагромождение ошибок, скрывших под собой зерно истины. Указанные корабли прибыли во Владивосток еще 21 марта 1916 года, а через неделю на них были подняты русские флаги, так что усиление эскадры на севере страны планировалось как минимум за год до указанного заявления М. В. Родзянко. Возможно – через предварительное участие в боевых действиях на Средиземноморье, где уже действовал крейсер «Аскольд».

Во-вторых, корабль «Полтава», переименованный в «Чесму», все-таки являлся линейным кораблем додредноутной постройки, а не крейсером.

В-третьих, переход кораблей в Европу ни для кого не был секретом – ни для союзников, ни для врагов. Достаточно сказать, что во второй половине сентября 1916 года «Чесма» совместно с французскими линкорами участвовала в разоружении греческого флота, чтобы не допустить вступления Греции в войну на стороне Центральных держав. Где тут «величайшая секретность»? К чему придавать общеизвестным фактам конспирологический оттенок? Другое дело – опасение угрозы от подводных лодок противника и секретность маршрута движения через Средиземноморье и Атлантику.

В-четвертых, броненосный крейсер «Пересвет» погиб в Средиземном море на немецких минах 22 декабря 1916 года в десяти милях от выхода из Порт-Саида, а потому никак не мог прибыть в Архангельск в 1917 году.

В-пятых, та же «Чесма» прибыла в Кольский залив уже 3 января 1917 года, а совсем не летом в Архангельск (или Мурманск – не русская земля?).

И, наконец, в-последних, линейный корабль «Чесма» бездействовал в боевом отношении вплоть до вступления в Мурманск Красной Армии в марте 1920 года. Крейсер «Варяг», едва появившись на Русском Севере 18 ноября 1916 года и приняв минимальное участие в боевых операциях, уже через два месяца (25 февраля 1917 года, накануне Русской революции) ушел на ремонт в Ливерпуль, откуда так и не вернулся. Так что вряд ли можно сделать вывод о том, что именно эти корабли как-то повлияли на английских шантажистов.

В действительности, ситуация на Русском Севере немного повернулась к лучшему после свержения самодержавия и последовавшей за этим некоторой временной смене политического курса Великобритании по отношению к России. А также после прибытия на Север Российской империи крейсера 1-го ранга «Аскольд» (17 июля 1917 года). Точно так же не смогло переломить ситуации и строительство Мурманской железной дороги, закончившееся осенью 1916 года: в любом случае транспортный флот, доставлявший в Россию грузы, и распределение грузов контролировались англичанами.

Надо сказать, что в кампании 1917 года русской Действующей армии отводилось видное место. Несмотря на то что главным фронтом Первой мировой войны по-прежнему признавался Французский (Западный) фронт, русские брали на себя обязательства наступать на всем Восточном фронте от Балтики до Румынии, нанося главный удар южнее Полесья – армиями Юго-Западного фронта. Особенно в деле привлечения русских вооруженных сил к активным действиям усердствовали англичане, для чего новый премьер-министр Великобритании (с декабря 1916 года) Д. Ллойд-Джордж был готов усилить военные поставки в Россию.

Однако союзное командование, в своих решениях исходившее из приоритета французского мнения, не спешило помочь своему русскому союзнику в снабжении его вооружением и боеприпасами в той мере, в какой на русских возлагались задачи на кампанию 1917 года. Так, на Петроградской союзнической конференции начальником штаба Верховного Главнокомандующего генералом М. В. Алексеевым было выдвинуто русское требование на военные поставки в Россию. В частности, в это требование вошли 763 орудия, 147 000 снарядов для тяжелой артиллерии, 1 690 000 винтовок, 475 000 пудов пушечного пороха, 97 000 пудов ружейного пороха, 250 000 мин, 600 минометов, 100 000 пироксилина и др. Для румынской армии русские просили 1300 орудий[245].

Ни одно из этих требований не было полностью удовлетворено англо-французскими представителями, хотя техническое оснащение британских и французских армий находилось уже на высочайшем уровне. Так, на Западном фронте командование требовало стрелять из артиллерийских орудий по германским оборонительным линиям как можно чаще, дабы не создавать залежей снарядов в тылах союзных армий.

Напомним, например, что в русской армии по-прежнему не хватало пулеметов, а союзники уже отказались от производства тяжелых станковых пулеметов, переводя свои войска на ручные пулеметы, что соответствовало новой групповой тактике ведения боя. Как отмечает А. В. Игнатьев, политика союзников (Великобритании в первую голову) в области снабжения России военным имуществом и кредитования русских военных и прочих заказов с конца 1916 года преследовала своей целью вынудить царизм пойти на уступки оппозиции во всех сферах, в том числе и в политической[246].

В связи с обострившимся положением внутри Российской империи, «министерской чехардой», угрозой государственного переворота со стороны буржуазной оппозиции (высшие военные и придворные круги наивно полагали, что этот переворот будет всего лишь дворцовым, по образцу переворотов восемнадцатого столетия), союзники, несомненно, делали все возможное, чтобы удержать Российскую империю в войне. Но при этом мощь русской Действующей армии явно недооценивалась, военные возможности России занижались, а объем поставок понижался.

Нельзя не отметить, что в связи с распространением слухов о якобы готовящемся сепаратном мире Российской империи с Центральными державами союзники должны были подстраховываться – в противном случае германская мощь смела бы Западный фронт. Именно поэтому англо-французы поддерживали тех российских оппозиционеров, что намеревались совершить «дворцовый переворот», отстранив от власти и императора Николая II, и главу несуществующей «германской партии» императрицу Александру Федоровну. П. И. Залесский справедливо писал, что «союзники сочувствовали только “перевороту” в пользу “конституционного” правления – поскольку сами русские видели в конституции единственный выход из создавшегося тупика на русском фронте»[247]. Те русские, что видели здесь «единственный выход», сами-то в окопах вшей не кормили. Плести заговоры по ресторанам – оно всегда удобнее и приятнее.

Россия не должна была выйти из войны ни в каком случае. Поэтому, хотя император Николай II и не давал повода усомниться в своей приверженности договоренностям, что признавали и сами англо-французы, «высокая политика» требовала подстраховки. Это и была подготовка переворота и замены режима Третьеиюньской монархии на конституционную монархию западного образца, во главе которой фактически бы встали люди, не только верные союзу с Западом (этому союзу был верен и император Николай II), но и настроенные проводить крайне вестернизированную модернизацию страны. Недаром уже 1 марта 1917 года, еще до отречения императора, правительства Франции и Великобритании уведомили председателя Государственной думы М. В. Родзянко, что признают Временный комитет Государственной думы единственным законным временным правительством России.