Максим Оськин – История Первой мировой войны (страница 117)

Странный подход для профессионального военного. Ведь понятно, что от петроградского железнодорожного узла в какой-то степени зависело лишь снабжение армий Северного фронта. Да и само «усмирение», будь оно фактом, не заняло бы столь много времени, за которое войска «вымерли» бы от голода. Все эти псевдооправдания, адресованные людям, чья позиция пока еще была неясной, означают, что генерал М. В. Алексеев не просто советовался с главнокомандующими фронтов, а убеждал их принять сторону революции, отделавшись царем в качестве условия для локализации революционного движения в рамках буржуазной монархии. Между советом и убеждением в подобных кризисных условиях все-таки лежит громадная пропасть.

С утра 2 марта генерал Н. В. Рузский стал убеждать императора в немедленном отречении, что свидетельствует о синхронности действий штабов Ставки и Северного фронта. Ведь ночью генерал Рузский более двух часов разговаривал по телефону с Родзянко. Царь колебался, но решающим доводом стали ответы главнокомандующих, полученные в Пскове к двум часам дня. Все запрошенные генералом Алексеевым лица – генералы А. Е. Эверт, А. А. Брусилов, В. В. Сахаров, адмирал А. Н. Непенин, великий князь Николай Николаевич, сами М. В. Алексеев и Н. В. Рузский – высказались за необходимость отречения императора от престола. Причем доминирующим мотивом в этом решении служило стремление обеспечить возможность доведения России до победного конца в войне.

Этот шаг генералитета вообще непонятен. Уж кто-кто, но они не могли не знать о действительной мощи русской армии к 1917 году и ее фактически предрешенной победе в предстоящей кампании. Ведь сами же генералы готовились к новому наступлению и сознавали возросший потенциал российских вооруженных сил. Невмешательство императора в сугубо военные вопросы было общеизвестно.

Тем не менее генералы почему-то предпочли пойти «на поводу» у оппозиции, утверждавшей, что царизм уже не может выиграть войну, что являлось заведомой ложью. Интересно, задумались ли впоследствии генералы, что своим поведением в кризисные дни конца февраля – начала марта 1917 года именно они предопределили конечное поражение России в войне, переход страны под власть радикальных социалистов, потоки слез и крови в последовавшей братоубийственной бойне? В любом случае, никто из высокопоставленных людей, присягавших своему сюзерену и Верховному Главнокомандующему, не предложил императору драться до конца с подлым бунтом, тем более неприемлемым, что он был организован во время внешней войны и на иноземные средства.

Современный исследователь совершенно прав, когда пишет, что в эти дни переплелось несовместимое – давление генералитета на царя с целью его отречения и искренняя уверенность, что без этого царя война будет выиграна с большей эффективностью, нежели с ним. Наверное, совмещение несовместимого есть вообще характерная черта революционного процесса. И точно так же очевидно, что история никогда никого не учит: «Решающим фактором в осуществлении намерений думского комитета стали действия высших военных чинов. Они усиленно давили на царя, понимая: офицеры и солдаты без восторга примут приказ о подавлении революции, вполне возможен армейский бунт; расправа с революцией подорвет доверие демократических союзников; политическая неопределенность парализует способность продолжать войну. Высшие генералы и, прежде всего. М. В. Алексеев, понимали: жертвуя царем, они спасают Россию, пораженную параличом верховной власти»[407]. Как много спасателей нашлось для нашей многострадальной страны в XX веке!

Лучше всего позицию высшего генералитета характеризуют переговоры по прямому проводу, бесстрастно отмеченные телеграфистом во многих и многих ключевых пунктах состоявшейся драмы. Наибольший интерес здесь представляет сопоставление дат и соответствующих им акцентов в предложениях и указаниях генералов, в конечном счете побудивших-таки последнего российского императора Николая II к отречению.

– 27 февраля Главнокомандующий армиями Северного фронта генерал Н. В. Рузский телеграфировал императору в Ставку: «…при существующих условиях меры репрессии могут скорее обострить положение, чем дать необходимое длительное удовлетворение».

– 28 февраля помощник начальника штаба Верховного Главнокомандующего генерал В. Н. Клембовский в телеграмме генералу Н. И. Иванову, посланному на столицу для ее усмирения, признал необходимость переговоров «дабы избежать позорной междоусобицы». Более того, генерал Клембовский уже фактически подтвердил свою готовность к переменам, упомянув «нового министра путей сообщения Бубликова». Иначе говоря, в Ставке признавали думцев не мятежниками, а законной властью. В завершение генерал просил довести свое капитулянтское мнение до сведения царя.

– 2 марта генерал В. Н. Клембовский передаст по всем фронтам информацию о том, что отречение в пользу цесаревича Алексея Николаевича при регентстве великого князя Михаила Александровича неизбежно: «Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения, и каждая минута дальнейших колебаний повысит только притязания, основанные на том, что существование армии и работа железных дорог находятся фактически в руках петроградского Временного правительства. Необходимо спасти Действующую армию от развала, продолжать до конца борьбу с внешним врагом, спасти независимость России…»

– 1 марта начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал М. В. Алексеев представил царю собственный проект Манифеста о создании ответственного министерства. Когда это генерал Алексеев успел его составить, если в его обязанностях находилось ведение всей огромной Действующей армией, не считая организации мероприятий по подавлению мятежа в Петрограде? Да и вообще: дело ли это для начальника штаба Верховного Главнокомандующего заниматься подобными вещами, лежавшими вне сферы его компетенции?

– 2 марта генерал-квартирмейстер штаба Верховного Главнокомандующего генерал А. С. Лукомский в разговоре с генералом Ю. Н. Даниловым, находившимся в ставке Северного фронта, просил доложить генералу Н. В. Рузскому (не императору!), что «по моему глубокому убеждению, выбора нет, и отречение должно состояться». На сообщение Ю. Н. Данилова, что как раз в этот момент Рузский убеждает Николая II, А. С. Лукомский сказал: «Дай Бог, чтобы генералу Рузскому удалось убедить Государя. В его руках сейчас судьба России и царской семьи».

Генерал А. С. Лукомский задолго до революции считался «гучковцем» в среде монархистов, о чем знал и император[408]. Тем не менее он не был сменен после того, как генерал В. И. Гурко отбыл в свою Особую армию, а на пост начальника штаба Верховного Главнокомандующего вновь вступил генерал М. В. Алексеев. Возможно, что сделать этого просто не успели. Интересно, вспомнил ли переживший на двадцать один год своего царя генерал об этих словах в день, когда получил известие о расстреле царской семьи? Впрочем, и после всего, в эмиграции, А. С. Лукомский в своих мемуарах продолжал считать, что решение о силовом подавлении революции было возможно лишь при условии заключения сепаратного мира[409].

Мотивируя неизбежность отречения. М. В. Алексеев в подсказывающей необходимое решение телеграмме главнокомандующим фронтами указывал:

– «Необходимо спасти Действующую Армию от развала, продолжать до конца борьбу с внешним врагом…

– потеря каждой минуты (очевидно, в деле падения монархии в стране во время мировой войны. -Авт.) может стать роковой для существования России…

– между высшими начальниками Действующей Армии нужно установить единство мысли и целей (то «единство», конечно, которое указывалось самим Алексеевым. – Авт.) и спасти армию от колебаний и возможных случаев измены долга…

– решение относительно внутренних дел должно избавить армию от искушения принять участие в перевороте, который более безболезненно совершится при решении сверху»[410].

Таким образом, генерал М. В. Алексеев не только признавал переворот, но и напрямую призвал высший генералитет воздержаться от подавления мятежа по собственной инициативе. Вдобавок предлагалось связать главнокомандующих узами взаимной корпоративной ответственности, для чего генерал Алексеев и вынудил их всех высказать свое мнение по поводу совершавшихся событий. Это мнение, как было ясно каждому, должно было совпадать с мнением Ставки, которая в лице своего руководства (начальник штаба Верховного Главнокомандующего, его первый помощник, генерал-квартирмейстер) уже поддержала революционный переворот.

Г. М. Катков отметил: «С вечера 28 февраля Алексеев перестал быть покорным исполнителем воли царя и взял на себя роль посредника между монархом и его мятежным парламентом. Только Родзянко мог вызвать в Алексееве эту перемену, создав ложное впечатление, что он полностью контролирует обстановку в Петрограде… Действия Алексеева 28 февраля – 1 марта тесно скоординированы с действиями Родзянко. Разумеется, в эти два дня ни один из них не желал отречения Николая II или падения монархии вообще… Псковскую драму иногда называют “революцией генерал-адъютантов”, и действительно нельзя недооценивать в ней роли, созданной генералами Алексеевым и Рузским. Формулировки телеграммы Алексеева практически не оставляли командующим фронтами иного выбора, кроме как поддержать отречение. Он сообщал им, что если они согласны с позицией его и Родзянко, то должны немедленно выступить с прошением об отречении к государю. Но он ничего не говорил о том, как командующие должны действовать в случае несогласия»[411].