Максим Оськин – Брусиловский прорыв. 1916 год (страница 48)
В заключение полковник Ермолаев приводит главные выводы относительно оборонительных действий, которыми пользовались германцы при отражении ударов англо-французов:
«1. Разгрузка от войск передовых траншей до возможных пределов, и нагрузка ими тыла в целях использования как контратакующих масс;
2. Усиление огневой обороны первых траншей пулеметами и артиллерией;
3. Создание системы опорных огневых точек в тылу первых траншей (пулеметные посты) в целях облегчения маневрирования контратакующих масс и затруднения движения неприятельской пехоты, прорвавшейся через траншеи;
4. Оборудование тыла укрепленной полосы хорошими путями сообщения для возможности быстрой переброски войск к угрожаемому участку фронта».
Предпочтение русского приоритетного удара по Германии в кампании 1916 г. явилось, с одной стороны, верностью классических принципов стратегии, гласивших, что, прежде всего, надо бить по самому сильному врагу, а с другой стороны – зависимостью русской Ставки от требований союзников, разумеется, настаивавших на ударах по немецким войскам во имя ослабления Французского фронта. Так что все вышло так, как вышло…
Наступление под Барановичами
Наступление русских началось 19 июня с артиллерийских ударов по укрепленным полосам противника. Необходимо заметить, что раздавить оборону немцев артиллерией, вследствие нехватки тяжелой артиллерии и боеприпасов для нее, заведомо не удалось бы. И в русских штабах об этом превосходно знали, по опыту мартовской Нарочской операции. Именно на факт невозможности сломать германскую фортификацию огнем и металлом, вследствие нехватки тяжелой артиллерии, на первоапрельском совещании упирали А. Н. Куропаткин и А. Е. Эверт. Но наступать требовалось в любом случае: отставание в техническом отношении приходилось восполнять героизмом и избыточной кровью войск.
За пять дней до наступления под Барановичами, 15-го числа, М. В. Алексеев в докладе на имя императора Николая II указывал: «К сожалению, обеспечение тяжелой артиллерии снарядами до сих пор не стоит на должной высоте. На Северном фронте имеются лишь незначительные, самые необходимые запасы. На Западном фронте боевых припасов для тяжелых орудий хватит для ведения интенсивного боя с прорывом тщательно укрепленной полосы неприятельского расположения, лишь на несколько дней, после чего может наступить полное отсутствие тяжелых выстрелов, заполнить которое невозможно сравнительно ничтожной ежемесячной подачей от Главного Артиллерийского Управления. Наконец, на Юго-Западном фронте израсходовано за текущие бои все, что там было…»
Таким образом, армии Западного фронта должны были штурмовать окопы врага не только без надлежащего числа тяжелых батареей, но даже и без надлежащего количества снарядов для имевшихся в войсках орудий. После последней, мощной артиллерийской подготовки, длившейся целый день, ночью русские заняли исходные позиции. Наступление проводилось на трех участках севернее и южнее железнодорожной станции Барановичи, так как атаковать городок и станцию в лоб, ввиду совершенно открытой местности, было невозможно. Русские корпуса сосредоточивались на Столовичском, Скробовском и Даревском участках.
На рассвете 20-го числа, после короткого огневого налета, части 9-го армейского корпуса А. М. Драгомирова одним ударом заняли первую линию обороны противника (Скробовский участок севернее Барановичей). На ряде участков русские войска вклинились и в главную, вторую линию неприятельских окопов. Части 25-го армейского корпуса также ворвались на участки, занимаемые 12-м австрийским корпусом И.-Г. фон Хенриквеца.
На этом участке русские добились наибольшего успеха: ясно, что австрийцы дрались хуже, нежели немцы, а потому этот фактор следовало бы учесть заранее и сразу же наметить главный удар на участке наступления 25-го армейского корпуса. Как говорилось выше, высшие штабы не стали слушать предложений генерала Данилова, командовавшего 25-м корпусом. Но и сам комкор-25 из восьми своих полков наступал только двумя, из прочих же четыре находились на пассивном участке, а еще два – в резерве. Поэтому враг только подался назад, в ожидании подкреплений и артиллерийской поддержки из глубины расположения.
Именно здесь, на участке, обороняемом австрийскими частями, было самое слабое место обороны австро-германцев под Барановичами. Одна из бригад 46-й пехотной дивизии не только сумела прорвать оборону немцев и взять несколько батарей, но даже захватила и ряд тыловых учреждений австро-германских подразделений, оборонявших данный участок. Но Ю. Н. Данилов, верно понявший это, оставил половину корпуса позади, в корпусном резерве, так что же тогда говорить о командарме-4, уже разок успешно провалившем наступление в этом году, на озере Нарочь? В итоге 46-я дивизия не была подкреплена и, отбив ряд контратак противника, была вынуждена отойти в исходное положение. Но зато германское командование совершенно верно расценило ситуацию: в течение 21–22-го чисел немцы подтянули на помощь австрийскому 12-му корпусу германские 84-ю пехотную, 5-ю и 119-ю резервные, 18-ю ландверную дивизии.
Один из участников войны говорит, что немцы получили исчерпывающую информацию от перебежчиков: «В период Барановичской операции (4-я армия) была выдвинута в первую линию польская стрелковая дивизия, до того времени стоявшая в тылу и состав которой нельзя было признать надежным. Действительно, в первую же ночь на сторону неприятеля перебежало чуть ли не несколько десятков человек, которые, как и нужно было ожидать, дали успешные сведения о готовящемся с нашей стороны наступлении»[224]. Это была бригада польских стрелков А. И. Славочиньского, которая в количестве 4 тыс. штыков входила в состав Гренадерского корпуса.
В конце мая бригада участвовала в бесплодных попытках войск 3-й армии пробиться на Ковель, а затем, уже вместе с 25-м армейским корпусом, должна была атаковать позиции германцев под Барановичами. В период пребывания на фронте польскую бригаду отличало массовое дезертирство, после чего главкозап приказал вывести бригаду в резерв, а также «провести строжайшее расследование и ввести в бригаде круговую ответственность»[225].
Из атаковавших в лоб частей, у Скробова, войска 9-го армейского корпуса А. М. Драгомирова, который одновременно принял командование группой из трех корпусов, с громадными потерями частично заняли вторую позицию противника, причем войска вводились в бой пакетами и без связи. Требуя помощи, Драгомиров докладывал Рагозе, что его дивизии «ввиду крайней усталости и потерь к самостоятельной атаке неспособны. Для сильного удара нужна по крайней мере свежая дивизия»[226].
Образование таких групп было официально запрещено на первоапрельском совещании в Ставке, но, очевидно, запрещения Верховного главнокомандующего были не для генерала Эверта. С учетом резервов, 4-я армия разрослась до 9 корпусов. То есть была повторена та же ошибка, что и в Нарочской операции: нагромождение войск в ударной армии, что предельно затрудняло управление ими, вынуждая создавать бесполезные, а потому вредные, промежуточные командные инстанции. В итоге усложнение структур управления только вредило общему делу.
Наверное, лучше было бы образовать две ударные армии по 4 корпуса каждая, включая сюда и резервные корпуса. В беседе с британским военным атташе А. Ноксом А. Ф. Рагоза подтвердил неверную организацию ударной силы Западного фронта: «Ему пришлось действовать с армией в составе 10 корпусов, из которых прежде он знал только два… Если бы ему дали всего 4 корпуса, но на год, он мог бы навязать свою волю командира всем, вплоть до самого последнего солдата, и тогда эти корпуса были бы способны на все»[227].
Кажется, что при упоминании известного афоризма Наполеона о том, что один человек может управлять не более, чем пятью подчиненными единицами одновременно, русские штабы не учитывали резервных корпусов, находившихся в подчинении начальников, но не подсчитанных наряду с войсками первой линии атаки. А кто здесь обладал наполеоновским гением, чтобы руководить хотя бы этими самыми пятью войсковыми единицами?
Но примечательно, что об этом афоризме и бессмысленности нагромождения войск в одной ударной армии генерал Рагоза справедливо говорил еще по итогам Нарочской операции, указав, что именно таким нагромождением объясняется создание войсковых группировок. В телеграмме Эверту от 10 марта командарм-4 заметил: «С взглядом генерала Алексеева и Вашим относительно групповых начальников, особенно там где решается участь операции, согласиться не могу как принципиально, так и по сложившейся обстановке. Нас учили, что мастера военного дела более чем пятью единицами управлять не могут. Я – простой смертный и имею под своим началом таковых тринадцать. Группы образованы в период организации выполняемой операции, строго продуманы и соображены с тем, что хотим делать, а потому теперь, когда бои только что развиваются, отказаться от этих соединений будет равносильно тому, если бы мы сознательно пошли на катастрофу». При такой разбросанности войск все равно отказаться от групп невозможно[228].
Объединение группы корпусов под общим руководством одного из комкоров также было далеко не самым лучшим решением. Во-первых, этим все равно не обеспечивалось взаимодействие атаковавших дивизий различных корпусов, а во-вторых, местничество, столь характерное для русской армии начала XX столетия, ярко выражалось как раз в таких эпизодах, когда один начальник должен был подчиняться другому, равному с ним в чине и должности.