Максим Орлов – Серия «Ядерный хоккей». Книга 2: «Уральский этап» (страница 1)
Максим Орлов
Серия «Ядерный хоккей». Книга 2: «Уральский этап»
ПРОЛОГ
ЛЁД И ПУСТОТА
Лёд начинался там, где кончался город.
Не тот благородный, сверкающий под стадионными софитами лёд, где черёд шайбы решает судьбу кубков. Этот лёд был иным – белесой коркой смерти, намерзшей на руинах мира. Он скрипел под колёсами последнего «Урала» так, словно земля шептала костями всех, кто остался лежать в бетонных гробницах Петербурга.
Артём стоял на подножье, вцепившись в холодную поручень, лицом к отступающему призраку своего города. Ветер с востока нёс не запах моря, а сухой, металлический душок пустоши – смесь окисленной стали, радиоактивной пыли и чего-то неопределимого, биологического. Так пахло будущее. Так пахла дорога.
Караван был похож на растянувшуюся по шоссе рану: шесть грузовиков, выкраденных когда-то из воинских частей, два автобуса с закрашенными окнами, десяток мотоциклов-разведчиков. В кузовах – те, кто выжил. В их глазах – не надежда, а упрямая, звериная решимость двигаться, потому что оставаться значило сгнить. Джека Лондон назвал бы это «зовом степи», но здесь не было степей. Здесь была техногенная тундра, где законы природы переписали чьи-то безумные уравнения.
Лика поднялась рядом, завернувшись в плащ из брезента. Её лицо, исхудавшее за зиму, было похоже на карту их пути – резкие линии, тени под глазами, упрямый изгиб губ.
– Датчики фиксируют рост фона после отметки «Километр 15», – сказала она без предисловий, словно докладывала о погоде. Её голос был таким же сухим, как ветер. – Вода в придорожных канавах имеет голубоватое свечение. Биологические пробы показывают… несоответствие известным таксонам.
– Ты хочешь сказать, что всё только начинается, – не спросил Артём.
– Я хочу сказать, что мы вышли из чашки Петри под названием «Петербург» в полноценную лабораторию апокалипсиса. Правила изменились.
Правила. Артём усмехнулся беззвучно. Какие ещё правила? Единственное правило – продержаться до финальной сирены. Но теперь они покинули родную площадку. Теперь каждый метр – это выездной матч. Противник не выходил на лёд в одинаковой форме. Противником был сам воздух, земля, небо, не говоря уже о тех, кто мог прятаться в ржавых чревах заводов-призраков.
Он оглянулся на колонну. В кабине головного «Урала» сидел Профи. Его лицо, обычно искажённое гримасой боли или концентрации, сейчас было спокойно. Он изучал карту, на которой вместо городов были зоны заражения, а вместо дорог – гипотетические коридоры, проложенные по данным двадцатилетней давности. Авантюрная динамика Бушкова начиналась здесь – с одного листа бумаги и дикой ставки на удачу.
Мотоцикл с ревом вернулся из разведки, описав крутой вираж перед колонной. Наездник, юный парень по кличке «Шустрый», сбросил забрало шлема. Его глаза горели.
– Впереди, километров пять, – мост через какую-то речушку. Кажется, цел. Но… там что-то есть.
– Что? – Артём почувствовал, как мышцы спины напряглись сами собой.
– Не знаю. Движение. Быстрое, низкое к земле. Тени. Их много.
Суровый натурализм Лондона диктовал простой закон: незнакомое движение в пустоши – либо добыча, либо угроза. Чаще – угроза.
Караван двинулся вперёд, медленно, словно чувствуя ловушку. Когда показался мост – ржавый, арочный, поросший чем-то бурым и цепким, – они увидели их.
Степные тени.
Они появились будто из самой земли: низкие, поджарые, с гладкой, лишённой шерсти кожей свинцового оттенка. Головы – сплошной рецептор, огромные ушные раковины-воронки, крошечные, затянутые плёнкой глаза. Они охотились на звук. Стая замерла, повернув «лица» к рёву моторов. Их пасти, усеянные игловидными зубами, чуть приоткрылись.
Лёд под ногами. Вратарь видит, как шайба летит в «девятку». Мгновение на реакцию.
– Не стрелять! – крикнул Артём, но было поздно.
Один из молодых бойцов на автобусе, нервно сжав автомат, выдал короткую очередь – больше от страха, чем от ярости.
Звук выстрела, как хлопок по стартовому пистолету, привёл стаю в движение. Они рванули не как звери, а как один сверхорганизм – бесшумно, стремительно, меняя направление единым порывом. Не к стрелку, а к источнику шума – к грузовику с ранеными, чей двигатель работал с перебоями, издавая металлический стук.
Техногенная эстетика Ливадного проявилась в этом моменте с леденящей ясностью: природа мутировала, приняв новые, машинные принципы эффективности. Эти тени были идеальными хищниками для мира, где главным смыслом стало тишина.
– Вперёд! На мост! Все машины – газ до упора! – заорал Артём, выскакивая на подножку.
Колонна рванула, поднимая облако радиоактивной пыли. Тени настигали. Одна из них, оттолкнувшись мощными задними лапами, взмыла в воздух и вцепилась в борт грузовица. Металл заскрежетал. Послышался крик изнутри.
Артём, не думая, схватил монтировку, висевшую на крюке. Его мир сузился до этого куска стали, летящего тела и рёва моторов. Удар пришёлся по чему-то твёрдому и упругому. Существо свалилось под колёса следующей машины с коротким, похожим на хриплый щелчок, звуком.
Это была не победа. Это был отбитый бросок. Свисток судьи не прозвучал. Игра продолжалась.
Когда последняя машина вырвалась на противоположный берег, а тени остались снующими пятнами у разрушенной въездной рампы, в караване воцарилась тишина, нарушаемая только всхлипыванием ребёнка и тяжёлым дыханием людей. Они потеряли бочку с горючим, сбитую в кювет. У одного из грузовиков был прорван бензобак. Цена первого «выездного периода».
Лика, бледная, подошла к Артёму. В руках она держала портативный спектрометр.
– Я поймала их частоту, – тихо сказала она. – Они общаются. Не звуком. Ультразвуковыми импульсами, модулированными… как двоичный код. Примитивно, но структурированно.
– Что это значит? – спросил Артём, вытирая с монтировки тёмную, маслянистую жидкость.
– Это значит, что это не просто мутанты. Это… новая формация. Продукт системы. Лаборатории под открытым небом. – Она посмотрела на восток, где небо сливалось с грязно-жёлтым горизонтом. – И лаборатория там.
В этот момент зашипела рация. Голос Профи был спокоен, но в нём слышалось напряжение скрипача перед сложным пассажем:
– Артём, смотри на небо. Вправо от солнца.
Артём поднял голову. Сначала он ничего не увидел. Потом заметил – крошечную, неподвижную точку, висевшую высоко в стратосфере. Она не двигалась. Просто наблюдала. Дрон Технократов. Теневой тренер, изучающий подопытных крыс в лабиринте.
Вот он – мифологический пласт Желязны, проступивший сквозь техногенный ужас. Они были не просто беженцами. Они были персонажами в чужом эпосе. Их путь был не просто дорогой к спасению. Он был испытанием, уготованным безличными, холодными силами, которые уже начали обрастать легендами – «Уральская Кузница», «Демиург», «Технократы».
Лёд под ногами был бесконечным. Соперник – невидим и безжалостен. Три периода игры – путь через зону, руины и предгорья – ждали впереди. А в финале их ждал не щит чемпионов. Их ждал создатель правил, которого предстояло либо низложить, либо понять.
Артём повернулся к каравану, к этим измождённым, испуганным, но не сломленным лицам. Он поймал взгляд Лики. В её глазах не было страха. Была та же холодная, расчётливая ярость, что горела в нём самом. Ярость игрока, которого загнали в угол, но который уже изучил первые комбинации противника.
– Готовьте машины к ночному переходу, – сказал он, и его голос прозвучал на удивление ровно, почти спокойно. – Первый тайм окончен. Впереди – второй. И мы ещё не проиграли ни одного вбрасывания.
Где-то далеко на востоке, в сердце Уральских гор, в соборе из титана и кремния, пульсировало Ядро. И, возможно, оно впервые за долгие годы получило сигнал – не данных, не запроса, а простого, человеческого упрямства. Сигнал начала Большой Игры.
ГЛАВА ПЕРВАЯ: ЗВОН ЛЬДА И ШЁПОТ ЗЕМЛИ
Стоянку разбили на ночь у сгоревшей деревни с дощечкой «Пролетарий» у въезда. Суровый натурализм Джека Лондона здесь царствовал безраздельно. Холод не был просто температурой. Это была сущность, вползающая в кости, высасывающая тепло из чая, заставляющая пальцы деревенеть на затворах. Они не жгли костры, которые могли привлечь тварей или чей-то алчный взгляд. Использовали химические грелки и выхлопные трубы прогреваемых раз в час машин.
Артём обходил периметр, и его мозг, заведённый на тактику, автоматически отмечал позиции: Шустрый с ручным пулемётом на крыше полуразрушенного магазина, Профи в кабине «Урала» с ночным прицелом, смотрящий в темноту, где шевелились тени другого порядка – от ветра, качающего ржавые вывески. Это была авантюрная динамика Бушкова – постоянная готовность, оценка углов, расчёт рисков. Каждые ворота – потенциальная ловушка, каждый угловой – возможность для атаки.
Внутри самого крепкого из уцелевших домов, где когда-то была пекарня, теперь царила Лика. Она разложила свои приборы на столе из плиты, заменявшей ей лабораторный стол. Воздух пах плесенью, пылью и слабым, едким запахом озона от работающего спектр-анализатора. Техногенная эстетика Ливадного проявлялась в этом контрасте: первобытная тьма, прошитая нитями светодиодов, древние стены, служащие фоном для цифровых экранов, показывающих карту радиационных аномалий.
– Результаты проб воды, – её голос был монотонным, усталым. – Тритий, цезий-137, стронций-90. Концентрация выше норм Четвёртого блока в три раза. Фильтры справятся, но ресурс сокращается на 40%. Плюс… биологический компонент.