Максим Орлов – Санкт-Петербургские Волки (страница 1)
Максим Орлов
Санкт-Петербургские Волки
ПРОЛОГ
Из секретного дневника химика коллежского асессора Карла Фридриха фон Берга.
Запись от 4 августа 1825 года.
Концентрация достигла критической точки. Господин министр торопит с результатами, хотя ясно указывал в отчёте: флогистонная материя нестабильна. При увеличении плотности она проявляет свойства, не описанные ни в одном трактате. Сегодня образец №7 в свинцовой камере… двигался. Самопроизвольно. Будто дышал. Помощник Гришин смеялся, говорил, что мне мерещится. Но когда я поднёс свечу к смотровому стеклу, материя потянулась к теплу. Чёрная, маслянистая капля ударилась о кварцевое стекло изнутри. Оставила мутный след, будто… будто жирный отпечаток пальца.
Не могу допустить, чтобы это увидел профессор Данилевский из Академии. Он сразу потребует прекратить опыты. А государь ждёт нового оружия. Флогистон должен стать ключом к неслыханной силе. Мы опередим англичан и французов. Я это чувствую.
Запись от 5 августа 1825 года. 23:00.
Кошмар. Я был прав. После полуночи велел Гришину запустить паровую турбину для финального сжатия. Гул стоял такой, что в висках лопались сосуды. Манометры зашкаливали. И тогда центральный резервуар лопнул.
Не взрыв. Это было иное. Тихий хлопок, и из разрыва хлынул… не пар. Словно сама тень. Холодный, мглистый поток. Он поглощал свет от газовых рожков. Гришин, стоявший ближе всех, не закричал. Он просто замер, уставившись в пустоту. Потом я услышал хруст. Его кожа на моих глазах побелела, покрылась мельчайшей солевой коркой, блеснувшей в остаточном свете, как стекло. Он повернул голову. Его глаза были сухими, будто из перламутра. И на шее, чуть ниже уха, проступило тёмное пятно, похожее на укус.
Он пошёл на меня. Не бежал. Шёл той тяжёлой, механической походкой, что бывает у часовых на двадцатом часу караула.
Я заперся в кабинете. Слышу… не крики. Шипение. Как будто из сотни раскалённых чайников выпускают пар. Это они. Все семеро из ночной смены. Они ходят по лаборатории. Я видел в глазок. Они не дышат. Они просто стоят и смотрят в одну точку – на место разрыва.
А материя пульсирует там, будто чёрное сердце.
Запись без числа. Рассвет?
Они стучатся в дверь. Не кулаками. Головами. Монотонно. Уже который час. Дерево трещит. Стекло в окне покрылось изнутри инеем, хотя на улице август. Мои чернила замерзают в штрихах. У меня нет еды. Нет воды. Пистолет при мне. Один заряд.
Но я бохусь не их. Я боюсь того, что пришло с материей. Того, что сейчас во тьме за окном. Оно пришло на запах. Я вижу его в разрыв между ставнями. Огромное, лохматое, оно стоит на задних лапах у стен завода и водит мордой по воздуху, будто принюхиваясь. Оно не похоже на медведя. Очертания… изменчивы. Как дым. Потом оно обернулось, и в свете восходящего солнца я увидел на секунду – человеческий профиль, вросший в звериный череп. И глаза. Разумные, жадные, жёлтые.
Оно ищет слабость. Ищет вход.
Стук в дверь прекратился. Тишина. Они ушли? Или…
О, Боже. Я слышу, как скребут когти по железу вентиляционной решётки. Оно внутри. Оно в вентиляции. Оно найдёт путь.
Я пишу это, чтобы кто-нибудь знал. Флогистон не просто материя. Он – мост. Мост для чего-то старого, спавшего в земле и в нас самих. Мы разбудили не оружие. Мы разбудили дверь. И по ту сторону… царит голод.
Пусть мои расчёты послужат предостережением. Надо жечь всё. Жечь и…
На этом запись обрывается. Ниже, другим, твёрдым и официальным почерком, приписано:
«Приложение к Делу №13-й чертёж. Лист обнаружен в сейфе на месте инцидента при ликвидации объекта «Новый Кронштадт». Труп фон Берга найден в кабинете. Пулевое ранение в висок. На шее – след, схожий с укусом псовых. Вентиляционная решётка вскрыта изнутри. На внутренней стороне – волосы, шерсть и фрагменты кожи, не поддающиеся идентификации. Образцы переданы в Особый архив. Инцидент исчерпан. Слухи пресечены.
Резолюция Министра: Копии – III Отделению и генералу Ермолову на Кавказскую линию. Там докладывают о нападениях «шайок горных оборотней». Считать угрозу установленной и имеющей тенденцию к распространению. Предписание всем губернаторам: трупы со следами укусов и высушенными тканями сжигать без освидетельствования. Охоту на крупных хищников поощрять премиями.
Приписка карандашом, рукой агента III Отделения:
[Конец пролога]
Глава I. ДЕЛО ФРЕЙЛИНЫ
Сентябрь 1830 года пах в Петербурге сырым гранитом, речной тиной и страхом. Последнее было ново. Город, вознесённый волей Петра из трясин, всегда нёс в себе тревожную дрожь – от наводнений, от крепостных бунтов, от скрипа тайной полицейской машины. Но теперь страх стал осязаем, как желтоватый туман, стелящийся поутру с Финского залива. По городу ползли слухи. На Васильевском будто видели мертвеца, который шёл, не замечая дрожек. В трущобах Коломны пропадали нищие целыми ночлежками. А в светских салонах, за блеском канделябров, шёпотом передавали историю о молодом князе Голицыне, который после ночи в «Красном кабачке» вернулся домой с лихорадкой и… сухой, будто пергаментной, кожей на лице.
В такой день, промозглый и ветреный, отставной поручик Глеб Сергеевич Лядов сидел в своей съёмной квартире на четвёртом этаже дома у Калинкина моста и чистил пехотный тесак. Действие было механическим, почти медитативным, позволявшим не думать. Не думать о скудной пенсии, о боли в костях, которая обострялась к дождю, и о том остром, животном чутье, что тревожно ныло в затылке уже третью неделю, будто чувствуя приближение грозы.
Лядов был мужчиной лет тридцати, с лицом, которое ещё хранило следы гвардейской выправки, но уже тронула печать усталости и внутренней борьбы. Серые глаза смотрели слишком пристально и видели слишком много. Он был одет просто, но со следами былой аккуратности: поношенный, но чистый сюртук офицерского покроя, крахмаленный воротник уже не первой белизны. Руки с длинными пальцами и странно утолщёнными суставами двигались уверенно.
В комнате было скромно: походная кровать, конторка с бумагами, полка с книгами по естествознанию и военной истории, тяжёлый сундук. Единственной роскошью был превосходный английский капсюльный пистолет системы Кольта, лежавший на столе рядом с коробкой меркуриальных капсюлей.
Стук в дверь был твёрдым, офицерским. Не служка и не хозяйка. Лядов, не торопясь, вложил тесак в ножны и откинул щеколду.
На пороге стоял человек в шинели статского советника, но с выправкой кавалериста. Лицо узкое, бледное, с бесцветными глазами и аккуратными бакенбардами.
– Глеб Сергеевич Лядов? – голос был сухим, без интонаций.– Так точно.– Меня зовут Семён Аркадьевич Рыков. Из III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии.
Лядов кивнул, пропуская гостя внутрь. Сердце у него упало. III Отделение. «Жандармы». К ним не приходят с добрыми вестями. Рыков снял шинель, под которой оказался тёмно-зелёный вицмундир с малиновыми петлицами. Он осмотрел комнату беглым, всевидящим взглядом.
– Я к вам по рекомендации профессора Данилевского из Академии наук, – начал Рыков, садясь на предложенный стул без приглашения. – У вас репутация человека наблюдательного и… находчивого. К тому же вы не связаны с придворными кликами. Нам нужно тихое, но быстрое расследование. Частное.
– Что случилось? – спросил Лядов, оставаясь стоять.– Вчера ночью из Смольного института благородных девиц исчезла воспитанница. Анна Ильинична Горчакова, фрейлина. Девятнадцати лет. Племянница вице-канцлера. Окно в её комнате на втором этаже было открыто. Под ним, на газоне, найдены… следы.
– Следы?– Не человеческие. Когтистые. Крупные. И клочья шерсти. Тёмно-серой, почти чёрной. Горничная, которая обнаружила пропажу, впала в истерику, бормочет про «огромного волка на двух ногах». Её, разумеется, объявили сумасшедшей. Официально – девушка сбежала с любовником. Но вице-канцлер не верит. И мы – тоже. Последние месяцы это шестое подобное исчезновение в городе. Первые пять были среди простонародья. На них махнули рукой. Теперь добрались до благородных.
Рыков положил на стол кожаный кошелёк. Звон монет был отчётливым.– Двести рублей авансом. Найдите девушку. Или узнайте, что с ней стало. Докладывайте только мне. Без лишних глаз.
Лядов взял кошелёк, взвесил в руке.– Почему я? Вы же можете задействовать целый regiment жандармов.– Потому что там, где появляются эти следы, часто находят и другое. Трупы… высохшие. Будто из них выпили все соки. Официальная медицина говорит – чахотка. Но есть циркуляр по Корпусу жандармов, предписывающий такие тела немедленно сжигать. И есть мнение, что человек с вашей… биографией, может понять в этом деле больше, чем целая команда следователей.
Взгляд Рыкова стал пристальным. Лядов почувствовал, как по спине пробежал холодок. Они что-то знают. Об отце? О сыворотке?
– Хорошо, – коротко сказал Лядов. – Начну со Смольного.
Сумерки застали Лядова у строгих стен института. Осенний ветер гнал по Неве низкие тучи. Он обошёл здание, представившись родственником, беспокоящимся о здоровье одной из воспитанниц. Стражник, подкупленный рублём, показал ему то самое окно. Газон под ним был затоптан, но Лядов, присев на корточки, сразу увидел то, что упустили жандармы. Земля была не просто продавлена. Были отпечатки. Три пальца с длинными, глубоко вшедшими в грунт когтями и один, противопоставленный, как у хищной птицы или… летучей мыши. Но размер – с крупную мужскую ладонь. И между ними – вмятина от чего-то тяжёлого, возможно, тела, которое тащили.