Максим Орлов – ИМПЕРИЯ ТЕНЕЙ (THEATRUM UMBRARUM) (страница 1)

ИМПЕРИЯ ТЕНЕЙ (THEATRUM UMBRARUM)

ПРОЛОГ: ОТЗВУКИ

Персонаж: ЛЕО

Инъекция «Спокойствия» была просроченной на два месяца. Лео знал это, щупая в кармане пальто пустой, липкий от конденсата флакон. Он сделал укол утром, надеясь на смутное, ватное забвение, но получил лишь головную боль и металлический привкус на языке. Синтетика подводила. Как и всё в этом мире, лишенном сцепления с реальностью.

Он стоял на мосту, вглядываясь в ночное небо, где вместо звезд мерцали курсирующие рекламные дроны, проецирующие сияющие логотипы синтетических чувств: «Эйфория-7», «Ностальжи-Премиум», «Безмятежность». Воздух был стерилен, пропущен через фильтры, лишен запаха. Даже звуки города – гул моторов, отдаленные голоса – казались приглушенными, будто обернутыми в полимерную пленку. Так жил город: в безопасной, бесцветной асептике.

Его рука сама потянулась к планшету, к последней сохраненной голограмме. Марта. Она смеялась, запрокинув голову, и в уголках ее глаз собирались лучистые морщинки – те самые, что появлялись только от настоящего, неконтролируемого смеха. Он мог купить «Радость» любой интенсивности, вколоть ее и заставить свои мышцы лица растянуться в улыбке. Но это была бы пустая гримаса. Он не помнил, как пахнут ее волосы. Память о запахе стерлась, как стираются ненужные данные. Осталось лишь визуальное воспоминание и сосущая пустота в груди, которую никакая синтетика заполнить не могла. Она умерла год назад, и с ее смертью в нем погасло последнее окно в мир подлинных чувств. Он стал профессиональным наблюдателем, критиком бесчувственного искусства для бесчувственной публики.

В кармане завибрировал коммуникатор. Сообщение от редактора: ««Театр Душ». Завтра. Премьера «Элегии серого камня». Билет у входа. Не опаздывай. Говорят, там… настоящее».

Лео фыркнул. «Настоящее». Самое продаваемое слово эпохи тотальной симуляции.

Он бросил последний взгляд на голограмму, выключил ее и повернулся к городу. Холодный ветер, поднявшийся с реки, на мгновение показался ему дыханием чего-то древнего и неучтенного. Он втянул воздух носом, ожидая запаха воды, тины, металла. Ничего. Лишь стерильная пустота.

Персонаж: КОНРАД ВАЛЬТЕР

В абсолютной тишине своего кабинета, расположенного глубоко в чреве театра, Конрад Вальтер стоял перед старинным зеркалом в раме из черного дерева. Он не видел в нем отражения. Не из-за суеверий – его зрение воспринимало спектр иначе. Он видел тепловые следы, пульсацию биополя. Стекло для него было холстом, на котором мерцали разводы остаточного тепла от прикосновений горничной, вытиравшей пыль час назад.

Его длинные, бледные пальцы скользнули по бархатной обивке кресла. Материал был холодным и ворсистым, впитывал каждый звук. Здесь, за стенами метровой толщины, отделанными свинцом и пробкой, царила благословенная тишина. Ни радиочастот, ни пси-шума толпы, лишь чистый, неискаженный фон вселенной.

Он закрыл глаза, не нуждаясь в свете, и прислушался. Сквозь этажи, сквозь балки перекрытий и пласты истории к нему доносился слабый, но отчетливый гул. Ритм. Не музыки, а сердец. Сто двадцать три сердца – актеров на репетиции, рабочих сцены, немногочисленной обслуги. Каждое билось в своем, уникальном темпе: учащенно от волнения, лениво от усталости, неровно от скрытого страха. Он различал их, как дирижер различает инструменты оркестра. Это был его оркестр. Его симфония, пока еще не начавшаяся.

Завтра симфония зазвучит в полную силу. Завтра в зал придут они. Сытые, уставшие от синтетики, жаждущие хотя бы намека на подлинность. Их сердца будут биться ровно, их эмоциональное поле – плоским, как стол. Но он, его актеры, его пьеса… они заставят эти сердца учащаться, сжиматься, замирать. Они вызовут в душах зрителей настоящий, дикий, неукрощенный страх. И этот страх, этот чистый, горький, как старый коньяк, нектар, поднимется к ним, к ложам, к кулуарам. Они будут вдыхать его, впитывать каждой порой, каждой клеткой своего измененного существа. Это будет пиршество.

На его тонких губах тронулась едва заметная улыбка. Он подошел к герметичному окну-витражу, выходящему не наружу, а в техническое помещение за сценой. Там, в синеватом свете биоламп, стояли ряды прозрачных капсул, похожих на саркофаги. В них спали его главные «доноры» – актеры второго состава. Они были истощены, их эмоциональные резервуары опустошены вчерашним «кормлением». Но к вечеру они проснутся, их вены наполнят стимуляторы и концентрированные коктейли из синтетических эмоций-полуфабрикатов. И они выйдут на сцену, чтобы, как губки, впитать живые чувства из зала и передать их по капиллярам скрытой системы ему и его семье.

На улицах города Лео проходил мимо «Эмоциональных кафе», где люди сидели за столиками с капельницами, подключенными к венам, и с блаженными улыбками смотрели в пустоту. Мимо рекламных тумб, сканирующих прохожих и предлагающих персонализированный эмоциональный «десерт». Все были сыты. Все были спокойны. И все были мертвы внутри.

«Театр Душ» возникал перед ним внезапно, как пробоина в реальности. Не небоскреб, не хай-тек конструкция из стекла и стали. Массивное, приземистое здание из темного кирпича, проглоченное временем и городом. Окна были забраны решетками и глухими ставнями. Единственный признак жизни – тускло горящая над массивными дубовыми дверями лампа в форме полумесяца, обвитого плющом. Воздух вокруг, казалось, густел, звуки приглушались. Лео почувствовал, как по спине пробежал холодок – не синтетический, из флакона, а подлинный, идущий изнутри. Инстинктивный.

Он потянул тяжелую дверную ручку. Сдался скрип, не электронный, а механический, живой. Его встретил запах – настоящий запах. Воска, старой бумаги, пыли, древесины и чего-то еще… сладковатого, пряного, как увядающие цветы. Воздух был прохладным и неподвижным.

Молчаливый слуга в ливрее, лицо которого было неподвижной маской, принял приглашение и проводил Лео в зрительный зал. Тот замер на пороге.

Зал был невелик, но потолок терялся где-то в вышине, в темноте, из которой свисала гигантская, многорожковая люстра, затянутая паутиной. Бархатные ложи, красные, как старая кровь, поглощали свет. Сцена, обрамленная резным дубовым порталом, была скрыта тяжелым занавесом цвета запекшейся вишни. Тишина здесь была иной, не городской. Она была плотной, насыщенной, будто впитывала в себя столетия вздохов, аплодисментов и немого ужаса.

Лео прошел к своему месту в партере. Кресло мягко прогнулось под ним. Он положил руку на подлокотник и ощутил под пальцами не холод пластика, а шероховатость настоящего дерева, покрытого десятками слоев лака. Он выдохнул, и его дыхание не растворилось бесследно, а повисло на мгновение в холодном воздухе туманным облачком.

Внезапно, где-то высоко над головой, скрипнула половица. Ему показалось, что в одной из темных лож, на самом верху, мелькнуло движение. Неясный белый овал – лицо? Он присмотрелся. Ничего. Лишь густая тень.

Но ощущение не покидало его. Ощущение взгляда. Множества взглядов, скользящих по его спине из темных углов, из-за складок занавеса, из самой толщи воздуха. Он был здесь не один. Театр бодрствовал. Он наблюдал. И ждал.

Завтра начнется спектакль. Но пролог, понял Лео с леденящей ясностью, уже пишется. И он, сам того не ведая, только что вступил на его страницы. Пустота внутри него, та самая, что он носил с собой как саван, вдруг замерла, насторожилась. Она почуяла в этом странном, тихом месте что-то знакомое. Что-то древнее и голодное.

А где-то в глубине здания, проводя рукой по струнам бесструнной арфы, Конрад Вальтер тихо произнес в почтительную тишину: «Завтра».

И это слово повисло в воздухе, не звуком, а обещанием. Обещанием пира.

Лео сидел в партере, и холод бархатного кресла просачивался сквозь ткань брюк, настойчивый и неумолимый. То чувство, что за ним наблюдают, не исчезло. Оно кристаллизовалось, стало осязаемым, как давление перед грозой. Он заставил себя осмотреться, взглядом профессионального критика, оценивающего обстановку.

Его внимание привлекли скульптуры в нишах между ложами. Не аллегорические изображения Муз, как можно было ожидать. Это были изможденные, удлиненные фигуры в порывистых, почти мучительных позах. Один застыл, прикрыв лицо руками, другой – вытягивал руки к невидимому свету, третий – словно застыл в крике, но мраморный рот был беззвучно пуст. Искусство резца было виртуозным, но в нем не было ни капли возвышенности. Только отчаяние, доведенное до абсолюта. Лео почувствовал, как по его спине пробежал тот самый, редкий мурашек – не от холода, а от смутного узнавания. Это была пластическая форма той самой внутренней пустоты, что грызла его. Только вывернутая наизнанку, выраженная не отсутствием, а избытком страдания.

Откуда-то сверху, с галерки, донесся слабый звук. Не скрип, а скорее шорох – словно кто-то в плаще с осторожностью призрака прошелся по старым половицам. Лео резко поднял голову. Верхние ярусы тонули в непроглядном мраке. Лишь кое-где отсвечивали позолота балюстрад и тусклые отблески на стеклах пустых люстр. Ничего. Тишина вновь сгустилась, став еще плотнее, еще более многозначительной.

Он потянулся было за планшетом, чтобы сделать пометку, но остановился. Электронный свет здесь казался бы кощунством, вторжением чужеродного, мертвого мира в это царство вековой тьмы. Вместо этого его пальцы нащупали в кармане старую, почти забытую записную книжку из настоящей бумаги и автоматический карандаш. Он вытащил их, и сам этот жест показался ему архаичным, почти ритуальным.