Максим Мостович – Монстр с Окраины (страница 1)
Максим Мостович
Монстр с Окраины
Пролог: Клеймо
Холодный металл опоясал голые лодыжки, врезаясь в кожу. Виталик очнулся от беспамятства, и первое, что он ощутил — леденящий холод, исходящий от ржавой трубы в центре пустого зала. Он был прикован к ней спиной. Голый. Стыд на секунду затмил животный страх. Потом вернулось все: поход за сигаретами, темный переулок, удар по голове, пахнущий бензином тряпка во рту.
Свет фонарика ударил в глаза, слепя. За ним — силуэт.
— Проснулся, богатырь? — Голос был неестественным, словно пропущенным через тряпку и металлические опилки. В нём слышалось отвратительное, довольное шипение.
Силуэт приблизился. Белая маска с трещиной над левым глазом, и с грустным ртом, опущенным вниз. Мутные стекла круглых очков. Белая рубашка и белые перчатки. Фонарь был поставлен на пол, бросая длинные, пляшущие тени на стены забитого досками магазина. На стенах уже были другие пятна — бурые, старые, слоистые.
— Ты пятый. Нумерация — это порядок. Я люблю порядок.
Из складок серых рабочих рваных штанов маньяк достал нож. Длинный, узкий, с матовым лезвием, которое не отражало света. Он поднес его к лицу Виталика, почти касаясь ресниц.
— Первый разрез — для тишины. Чтобы не мешал думать.
Он провел кончиком лезвия по губам юноши. Не нажимая. Просто оставив ледяную полосу. Виталик забился, замычал сквозь кляп, истекая слюной и предсмертным ужасом. Убийца тихо рассмеялся — сухой, трескучий звук, как ломающаяся ветка.
— Второй — для красоты.
Лезвие плавно, почти хирургически, опустилось на грудь. Кожа расступилась с тихим, влажным звуком. Кровавая черта расцвела алым лепестком. Боль, острая и невыносимая, пронзила мозг. Виталик выгнулся, его крик, приглушенный тряпкой, превратился в хриплый, надрывающий горло вой. Маньяк наблюдал, слегка склонив голову, как человек, оценивающий произведение искусства.
Потом работа закипела. Это не было яростью, не было хаосом. Это был методичный, аккуратный ритуал. Каждый надрез был продуман: здесь — чтобы обнажить ребро, здесь — чтобы перерезать связку, и рука беспомощно повисла, здесь — просто чтобы увидеть, как медленно стекает алая струйка по холодной коже. Он водил ножом, будто пером, помечая тело Виталика невидимыми знаками страдания. Кровь текла ручейками, смешиваясь с грязью пола, собираясь в липкие лужицы. Воздух наполнился густым, медным запахом и запахом испражнений отступившего тела.
Крики стали слабее, переходя в булькающий, хриплый стон. Свет в глазах Виталика тускнел, но сознание, проклятое сознание, отказывалось отключаться, заставляя ощущать каждый миг этого ада.
Когда последние судороги прошли по изуродованному телу, а стекленеющие глаза уставились в темноту под потолком, маньяк остановился. Он отступил на шаг, рассматривая свое творение. Потом спокойно положил нож на ящик.
Тишина была звенящей. Её нарушил звук расстегивающейся ширинки.
Он взял то, что уже не было Виталиком, не обращая внимания на кровь, на холод плоти, на ужас происходящего. Это был последний акт обладания, отметания последних следов человечности — не жертвы, а своей собственной. Тело безвольно болталось на веревках, отдавая остатки тепла ледяному воздуху.
Удовлетворенный, он отступил. Дело было не в желании, а в стирании границ. В доказательстве, что все можно осквернить.
Потом пришло время уборки. Работа заняла несколько часов. Он расчленил тело с тем же спокойным мастерством, с каким разделывал тушу. Кости отделял от мяса, крупные части рассекал на аккуратные, однородные куски. Складывал все в оцинкованное корыто.
В дальнем углу магазина стояла старая, ржавая печь-буржуйка. Он разжег ее, используя щепки и старые газеты. Огонь с жадным треском принялся за сухое топливо. Когда пламя стало ровным и горячим, он начал закладывать внутрь куски. Мясо шипело и чадило, заполняя помещение специфическим, сладковато-приторным запахом горелой органики, который перебивал запах крови.
Он сидел на ящике, согревая руки у жаркого жерла, и наблюдал, как исчезает Виталик. Кость, плоть, память — все превращалось в пепел. Только шапка, специально оставленная у колодца, будет маяком, знаком, шипом страха, вбитым в сердца оставшихся.
Когда в печи осталась лишь горсть серого пепла и обугленные осколки костей, он встал, потянулся.
Дело было сделано. Чисто, аккуратно, с любовью к деталям.
Он подошел к забитому окну, приподнял одну доску и глянул на спящее под снегом село. Там, в одном из домов, спал Игорь. Мальчик, который любил замечать детали.
— Скоро твоя очередь, наблюдатель, — прошептал он скрипучим голосом, и маска на его лице, казалось, дрогнула в подобии улыбки. — Я научу тебя смотреть по-настоящему.
Глава 1: Игорь
В этом селе зима всегда задерживалась дольше, чем должна.
Даже когда по календарю уже был март, снег лежал грязными островками вдоль заборов, а холод держался в домах, как нежеланный гость. Игорь привык к этому — к затяжной зиме, к тишине, к ощущению, что жизнь здесь идёт медленно и будто не совсем по-настоящему.
Игорю было шестнадцать. Он был худым, чуть сутулым, с вечно замёрзшими пальцами и привычкой смотреть под ноги, будто там можно было найти ответы. Глаза у него были внимательные и усталые — не по возрасту. Он редко смеялся и почти никогда не говорил первым. В школе его знали, как «тихого», «нормального», такого, которого легко не заметить.
Ему это даже нравилось.
Дом Игоря стоял почти на краю села — деревянный, перекошенный, с облупившейся краской и крыльцом, которое скрипело так, будто жаловалось каждому, кто на него ступал. Вечерами этот скрип был особенно громким, и Игорю всегда казалось, что дом не хочет пускать внутрь — ни его, никого-либо ещё.
Отец работал водителем. Он уходил рано, возвращался поздно и почти не говорил. Когда говорил — чаще всего раздражённо. Усталость въелась в него намертво: в походку, в взгляд, в голос. Иногда он подолгу сидел на кухне, глядя в одну точку, словно ждал, что из стены выйдет кто-то, кому можно будет всё объяснить.
Мать работала в магазине. От неё постоянно пахло мылом, сыростью и чужими деньгами. Она старалась быть заботливой, но делала это как-то механически — будто читала инструкцию. Она часто спрашивала Игоря, поел ли он, но почти никогда не смотрела ему в глаза.
Младшей сестры у Игоря не было. Старших братьев — тоже.
Тишина была его постоянным соседом.
По ночам Игорь долго не мог уснуть. Не из-за кошмаров — наоборот, из-за их отсутствия. Сон приходил неглубокий, рваный, и каждый шорох за окном казался слишком чётким: лай собак, треск веток, шаги по снегу, которых вроде бы не должно было быть.
Последние месяцы в селе говорили шёпотом.
Четверо детей.
Просто — не вернулись домой.
Игорь знал всех. С кем-то учился, с кем-то просто здоровался на улице. Он помнил их лица слишком хорошо — так, будто они всё ещё были здесь, просто ушли за угол и вот-вот появятся.
Полиция приезжала, уезжала, снова приезжала. Следов не находили. Люди начали закрывать калитки даже днём. В школе запретили гулять после уроков. Учителя стали нервными — особенно математик, который всё чаще поправлял очки и слишком долго смотрел на учеников, прежде чем назвать фамилию.
Игорь начал замечать детали.
Очки у учителя.
Серые рабочие штаны у соседа.
Белую куртку с тёмными пятнами у мясника.
Берцы у лейтенанта полиции.
По отдельности — ничего.
Вместе — слишком много.
Иногда, проходя по селу, Игорь ловил себя на мысли, что за ним наблюдают. Не из окон. Не из-за заборов. А будто из самого пространства — из пустоты между домами, из тени под деревьями, из следов на снегу, которые внезапно обрывались.
Он не говорил об этом родителям.
Он вообще почти ни о чём не говорил.
А потом пропал его друг.
Игорь запомнил тот день до мелочей: хруст снега под ногами, серое небо, запах дыма. Он ещё не знал, что именно с этого момента зима для него закончится — и начнётся что-то гораздо хуже.
У него теперь 3 друга.
Глава 2: Пятый
Снег скрипел под ногами не так, как должен. Он хрустел с мокрым призвуком, будто под ним ломали кости. Я это заметил еще вчера, когда нашли Петьку. Вернее, не нашли — нашли только его шапку, вмёрзшую в лужу алой слякоти у старого колодца.
Мы стояли вчетвером у школы, дышали паром, который тут же замерзал инеем на воротниках. Катя кусала губы до крови. Миша сжимал и разжимал кулаки, красные от холода. Лена молча смотрела в сторону леса, где три дня назад исчез Виталик. Пятый. Мы были следующей логикой.
«Они ничего не делают», — прошипел Миша. «Они» — это полиция, родители, весь этот взрослый мир, который притворялся, что всё под контролем, пока детей резали, как скот.
«Мы сами», — сказала Катя, и её голос прозвучал так тихо, что его почти съел ветер. Но мы услышали.
Согласия не потребовалось. Оно висело в воздухе, густое, как предвечерний туман над заснеженными полями. Страх склеил нас крепче любой клятвы.
Я оглянулся. Окно кабинета математики на втором этаже было темным квадратом. Но мне почудилось, что там стоит силуэт. Учитель Сидоров. На нём, как всегда, были те очки — круглые, с тонкой металлической оправой. Такие же видел в описании «Монстра» единственный выживший свидетель, семилетняя Соня из третьего подъезда. Она сказала, что глаза за ними были зеленые, как болотная тина.