Максим Михайлов – Возвращая долги… (страница 19)

Совсем как нам поверили эти люди. Мысль неожиданно резанула по сердцу острым скальпелем. Да, аналогия напрашивалась сама собой, мы сейчас оказались точно в такой же ситуации, только в отличие от этого осетина, никто не нашел в себе мужества до конца выдержать данное слово, принять заведомо проигрышный, обреченный бой. Никто, кроме Пепса… Да и тот сейчас бессмысленно мотал головой не в силах подняться с земли и размазывал по лицу кровавые сопли. Тоже мне, защитник!

Девушку, тем временем все же затащили за наш „Урал“, и теперь я не видел ни ее, ни пулеметчика, кричать она тоже перестала. Зато возле тупорылой кабины грузовика уже сбилась кучка нетерпеливо перетаптывающихся грузин. Похоже развлечение было в самом разгаре. Минут через пять пулеметчик довольно улыбаясь и застегивая на ходу штаны, показался из-за кабины, тут же на его место нырнул самый здоровый из образовавшейся очереди, огромный красномордый бугай. Остальные одобрительно заулюлюкали, что-то ему советуя и демонстрируя неприличные жесты.

А осетина продолжали пинать ногами. Он уже не сопротивлялся и даже не закрывался скорчившись, сжавшись в комок под градом сыплющихся на него ударов. Те трое, которые начали его избивать первыми запыхавшись отошли в сторону, запалено дыша и мерно взмахивая руками, будто восстанавливая дыхание после долгой пробежки. Их место заняли другие, с удвоенной яростью принявшись молотить бессильно распластанное на дороге тело каблуками ботинок. Остальные беженцы и мужчины и женщины смотрели на это молча, мужчины угрюмо с затаенной ненавистью, женщины с ужасом. Я заметил, как одна осетинка прикрывает ладонью глаза маленькой девочки, прижавшегося к ней, вцепившись кулачками в ее длинное мешковатое платье. С содроганием я узнал в этом ребенке ту самую девчушку, что сидела на коленях у матери, в кузове нашего „Урала“. Теперь практически на ее глазах убивали отца и насиловали мать.

Казалось все это длилось и длилось, время остановилось, судорожно балансируя на краю вечности, постепенно заваливаясь в ее темную манящую пропасть. Я ощущал это почти физически, чувствовал, что секунды в обычной жизни свистящие мимо со скоростью курьерского поезда становятся все длиннее растянутее, словно лини прерывистой дорожной разметки при приближении к сплошной. И сама сплошная должна была вот-вот начаться символизируя окончательный приход к бесконечности, в которой вечно будут продолжать избивать уже бесчувственного осетина и торопливо жадно насиловать его жену, совсем еще девчонку. И так будет всегда, пока Земля вращается вокруг Солнца, пока звезды вертятся вокруг центра галактики, всегда, до нового пришествия Иисуса, до Страшного Суда, до очередного Большого Взрыва… и я беззащитный, бессильный что-либо предпринять, буду все это бесконечно длинное время, все эти миллиарды и триллионы лет стоять вот так же, превратившись в соляной столб и смотреть. Стоять и смотреть…

Неожиданно мой беспокойно блуждающий от одной группе грузин к другой взгляд остановился на парне с усами-стрелочками, остановился будто споткнувшись и замер в удивлении. Парень с орденом Красной звезды на груди не примкнул ни к тем, кто по очереди насиловал девушку, ни к тем, кто сладострастно избивал на дороге осетина. Он просто сидел на чьем-то брошенном прямо на разбитый асфальт узле с барахлом и внимательно смотрел на людей. На своих людей, на грузин. Во взгляде его не было ни кровожадности, ни наоборот отвращения, он смотрел серьезно и как бы отстраненно, но вместе с тем предельно внимательно. Словно взвешивал их, определял, на что способен каждый из них, будто выставляющий оценки строгий экзаменатор. Он долго так сидел. А потом вдруг пружинисто, одним хищным движением гибкого тела поднялся с узла и направился к тем, что пинали мужа девчонки. Секунду постоял у них за спинами, и вдруг резко, решительно вклинился между ними, отталкивая разведенными в стороны руками особо ретивых назад. К моему изумлению они тут же послушно отошли от своей жертвы и замерли поодаль, словно хорошо выдрессированные охотничьи собаки, оставляющие затравленного зверя при приближении охотника. Стояли и ждали дальнейших команд, преданно сверля спину парня с орденом пристальными взглядами.

А тот, казалось, не обращал на них вообще никакого внимания, он внимательно разглядывал лежащего у его ног осетина, даже осторожно пихнул его в бок ногой. Словно пробуя, живой ли? Мужчина чуть шевельнулся едва слышно застонав и усатый удовлетворенно кивнул. Откуда-то в его правой руке появился пистолет, когда и как он его достал я не увидел. Обернувшись к толпившимся возле „Урала“ грузинам, парень что-то крикнул, призывно махнув рукой. Он зачем-то собирал к себе всех, что-то хотел показать… Так и не дождавшиеся своей очереди глухо зароптали, но ослушаться не посмели, нехотя потянулись к дороге, обступили лежащего осетина и стоящего над ним с пистолетом в расслабленно опущенной вдоль тела руке вожака. А в том, что именно он руководил нападающими лично у меня уже не было ни малейших сомнений, слушались его практически беспрекословно, как командира в настоящей армии. Дождавшись, когда все успокоились, парень тихо сказал что-то по-грузински, обведя всех внимательным взглядом. Я заметил, что очень немногие рискуют встретиться с ним глазами, большинство предпочитает сразу же отвернуться.

А после этого он спокойно и как-то буднично поднял пистолет и выстрелил лежащему в ногу. Тот судорожно дернулся громко вскрикнув сквозь плотно сжатые зубы. Похоже боль на мгновение вернула ему сознание. Грузины вокруг вновь зашумели, стоявшие ближе всех невольно отшатнулись. А стрелок, криво улыбнувшись, опять сказал им что-то непонятное, и вновь нажал на курок. На этот раз пуля ударила осетина в руку и новый вскрик, и судорожное подергивание простреленной конечности.

– Учит выбирать место прицеливания на человеке. Показывает, какие раны бывают. Как на манекене… Браво! А посмертное вскрытие будет? – заплетающимся языком произнес где-то рядом Свин.

Тут солнце вновь предательски отразилось от ордена, пустив в нашу сторону шаловливый зайчик.

– О! – тут же среагировал старлей. – Орденоносец, бля! Надо же, „афганец“, поди… То-то я смотрю убивать приучен….

Выстрелы меж тем звучали со спокойной размеренностью метронома. Осетин хрипло кричал, перемежая стоны с проклятиями, дергался, извиваясь после каждого попадания, под ним все быстрее расплывалась темная кровавая лужа. А „афганец“ все продолжал и продолжал свой урок, невозмутимо комментируя каждый выстрел. Мне хорошо было видно, как вытянулись и посерели лица его слушателей, несколько особо впечатлительных уже отбежали к придорожным кустам и за машину, извергая там содержимое своих желудков. Кто-то из наших тоже мучительно блевал, утробно рыча у меня за спиной. Я не мог повернуться и посмотреть кто именно, я застыл не в силах оторваться от происходящего, не в силах пропустить ни малейшей детали. „Ты должен смотреть, – настойчиво шептал незнакомый мне голос где-то глубоко внутри. – Ты должен смотреть и все запомнить. Придет день и всем им воздастся по делам их. Но для этого сейчас ты должен смотреть и запоминать“.

Заключительную точку поставил последний восьмой выстрел. Он был направлен осетину точно в лоб и являлся уже скорее жестом милосердия. Мне почему-то думалось, что от попадания тупой пистолетной пули голова должна просто разлететься на куски, но к моему удивлению ничего подобного не произошло. Осетин вздрогнул всем телом мучительно выгнулся в спине, быстро-быстро задвигав ногами, да так и замер прогнувшись, а во лбу его возникло аккуратное черное отверстие, видимое даже с того места, где мы стояли. „Словно третий глаз открылся, снизошло озарение“, – совершенно не к месту подумал я и даже по сторонам огляделся, не произнес ли я этого вслух, не слышал ли кто. Нет, никто ничего не слышал, все застыли будто завороженные: и мы, и грузины. Только сам убийца, хладнокровно вынул из пистолета пустую обойму и заменил ее полной, в наступившей тишине слышен был даже тихий щелчок фиксатора.

– Ну, что встали? – иронически улыбнулся обводя взглядом свое потеряно глядящее на труп воинство „афганец“. – Вот так вот, уважаемые! Вот так вот! А вы что думали? Без крови обойдется? Нет, без крови не бывает… Не бывает!

Говорил он сейчас отчего-то по-русски, может быть просто забылся от волнения, а может, хотел, чтобы и мы его понимали.

– Все! Хватит пялиться на эту дохлятину! Баб и ребятню гоните прочь, пусть идут куда хотят. А этих… Этих…

Он оглянулся на стоящих на обочине мужчин, несколько секунд задумчиво их разглядывал, потом взмахом руки подозвал к себе пулеметчика и долго что-то говорил ему на ухо.

– Сделаем, командир! – весело улыбнулся наконец тот, шутливо козырнув.

Грузины медленно задвигались, будто оживая, выходя постепенно из-под действия какого-то заклятия. Женщин и детей прикладами и пинками оттеснили от мужчин, не обращая внимания на причитания и горестные крики.

– А ну пошли вон, поганые крысы! – надрывался „афганец“. – Радуйтесь, что мы вас отпускаем, в следующий раз так легко не отделаетесь!

Они еще оглядывались неуверенно, пытались вернуться назад, но две заполошные автоматные очереди поверх голов, заставили все-таки всех испуганно пригнуться и со всех ног броситься наутек. Вдоль по дороге. Бежали они в сторону Цхинвала, куда им еще было бежать? Позади располагалось грузинское село. Боевики улюлюкали и хохотали им вслед, кто-то даже громко затопал ногами на месте, изображая погоню. Мужчины, подчиняясь приказам нескольких наиболее воинственно выглядевших грузин, под командованием моего знакомца-пулеметчика, пошли сами. Но не по дороге, а куда-то вбок, в обход того холма, на склоне которого мы стояли. Пулеметчик и его товарищи пристроились сзади и с боков маленькой колонны, насторожено сжимая оружие. Еще минута и на дороге остались только наши машины, сваленные грудой на обочине нехитрые пожитки беженцев, да десяток увешанных оружием боевиков.