Максим Михайлов – Чужое знамя (страница 26)
– Ну и как это понимать? Чарса обкурился, или что?
– Нет, думал… Думал о смерти… – все еще несколько заторможено выговорил Самурай.
– Бог ты мой! Он думал о смерти! Слушай, достали уже эти твои японские штучки! Так ведь и крыша поехать может! Лучше бы ты обкурился, в самом деле! Ну и что надумал, позволь полюбопытствовать?
– Все мы желаем жить, и поэтому неудивительно, что каждый пытается найти оправдание, чтобы не умирать. Но если человек не достиг цели и продолжает жить, он проявляет малодушие. Он поступает недостойно, – монотонным голосом, будто отвечая вызубренный наизусть урок, забубнил Самурай. – Если же он не достиг цели и умер, это фанатизм и собачья смерть, но в этом нет ничего постыдного…
– "Если каждое утро, и каждый вечер ты будешь готовить себя к смерти и сможешь жить так, словно твое тело уже умерло, ты станешь подлинным самураем", – подхватил, удачно пародируя равнодушный голос друга, Бес. – Цитата из твоего любимого господина Ямамото, уже даже я наизусть выучил. Что ты так удивленно глаза таращишь, да, почитал на досуге, чтобы знать от чего мой напарник с ума сходит. Оно может, конечно, и хорошо было для самурайских времен, но я тебя умоляю – не заиграйся, ладно?
– Это совсем не игра, Бес. Я – воин, а воин должен готовить себя к смерти, ведь не так важно как жил человек, важно как он встретил свою смерть. К этому моменту надо быть готовым.
– Воин, слово-то какое возвышенное. А мне вот всегда казалось, что ты всего лишь тренер по рукопашному бою, и уволенный по состоянию здоровья из армии офицер. А ты оказывается ВОИН!
– Воин это не профессия и не общественный статус, это состояние души.
– Господи, вот вбил же себе в голову! Ты вообще с чего взял, что у тебя какое-то особое состояние души? Нет, я не отрицаю, на душевнобольного ты уже тянешь…
– Откуда взял? Вычислил методом исключения. Я не врач, не торговец, не художник, не музыкант… Вот так отбрасывал одно за другим и наконец осталось только это…
Секунду Бес обалдело смотрел в по-прежнему непроницаемое лицо Самурая, ища на нем хотя бы легкую тень улыбки, говорящей, что все сказанное сейчас только очередная шутка. Искал и не находил.
– Ну… – неуверенно начал он. – Даже не знаю, что тебе на это сказать…
– Ага! – радостно взвыл Самурай, слегка тыкая друга кулаком в живот. – Купился! Ну признайся, ведь всерьез подумал, мол спятил Самура на старости лет!
– Да пошел ты, придурок! – облегченно выдохнул Бес. – Любого заморочишь своими шутками! Хрен тебя поймешь, когда ты серьезно говоришь, а когда пургу нагоняешь…
– Ну, как известно, в каждой шутке лишь доля шутки, – важно изрек Самурай, правда в конце фразы он не выдержал нарочито менторского тона и сбился на давно сдерживаемый смешок, что слегка смазало впечатление.
– Ладно, ладно. Один ноль в твою пользу, старый разбойник. Но тоже в рамках доли той самой шутки, на всякий случай заруби себе на носу – мне совсем не улыбается работать на пару с психом, съехавшим с катушек на почве Бусидо. Ты так чего доброго еще опять сэппуку себе сделаешь, или того хуже мне… Как у самураев этот помощник назывался, что своему другу голову отрубал? Касяка?
– Кайсяку… – отвернувшись в сторону тихо произнес Самурай и порывисто поднявшись быстрыми шагами вышел из комнаты.
Бес проводил его удивленным взглядом, потом, недоуменно пожав плечами, опустился обратно на диван. Через несколько мгновений он услышал как хлопнуло окно на кухне, и из-за неплотно прикрытой двери потянуло табачным дымом. Бес знал, что сейчас Самурая лучше не трогать, минимум час он будет нервно курить зажигая новую сигарету от еще не сгоревшей и молча смотреть в окно, не реагируя ни на расспросы, ни на дружеское тормошение. Такое бывало и раньше, когда неловкой репликой, иногда полунамеком он задевал некую заповедную для всех и больную для друга тему. Что-то засевшее в его прошлом не давало Самураю покоя, и никогда нельзя было заранее предугадать какое неосторожное слово или действие и в какой момент потревожит эту не затянувшуюся рану. Вот даже покрытые пылью веков древние японские традиции и те, что-то напомнили. Несмотря на настойчивые расспросы, Самурай никому ничего не рассказывал, о причине своих нервных срывов, а поводы, могущие их вызвать, были так разнообразны, что вычислить по ним источник беспокойства хоть приблизительно не представлялось возможным. Поэтому все близкие друзья старались просто не замечать странностей порой сквозивших в поведении Самурая. Им хватало деликатности, чтобы не настаивать на предложении своей помощи там, где ее не просили и не хотели принимать.
Бес знал Самурая давно, еще с далеких училищных времен, правда, тогда никто не называл так худосочного пацаненка с тощей цыплячьей шеей, на которой болталась несоразмерно большая по сравнению с чахлыми плечами голова. Бес невольно улыбнулся, припомнив насколько комичный внешний вид имел Самурай в день их первого знакомства, больше десяти лет назад: новенькая еще необмятая полевая форма топорщилась и собиралась в неловкие складки везде где только возможно, ворот куртки был шире торчащей из него шеи раза в два, а голенища тяжелых юфтевых сапог заканчивались где-то в районе острых мальчишеских коленок. К портрету, для полноты впечатления, можно еще добавить гладко выскобленную как бильярдный шар голову и красное злое лицо, измазанное хлеставшей из носа кровью. Вот такое вот чудо морское предстало перед сержантом Оверченко, подпольная кличка – Бес, она же официальный позывной, в туалете роты первого курса, куда он был временно прикомандирован в помощь офицерам. Дело происходило после отбоя, а всклокоченного первокурсника окружали трое довольно рослых и плечистых парней с его же взвода. Как потом выяснил в коротком разбирательстве "по горячим следам" сержант, эта троица была из числа поступивших на первый курс солдат.
Во все времена в военные училища поступало довольно большое количество солдат проходящих службу по призыву, для них были предусмотрены кое-какие льготы. Однако этим пользовались не только парни искренне пожелавшие связать свою дальнейшую жизнь с Вооруженными Силами, а и обычные халявщики, просто пытавшиеся таким образом откосить от трудностей солдатской лямки в войсках. Ведь даже при самом плохом раскладе можно было отдохнуть от "тягот и лишений" во время положенной подготовки к экзаменам и при самой их сдаче, а потом с чистой совестью вернуться в родную часть, мол, я хотел, но не получилось. А можно было и поступить, а ведь, что ни говори, солдатскую службу в иных частях не сравнить с учебой в училище, особенно, когда ставишь себе целью не овладеть знаниями, а просто пересидеть до дембеля. Как правило, основная масса поступавших солдат успевала к моменту поступления отслужить примерно полгода, и сбегала сюда от притеснений старослужащих. Но вот в чем странность – только что вырвавшиеся из положения униженных и оскорбленных вчерашние "душки" попав в окружение недавно надевшей погоны молодежи ("только от мамкиной сиськи") тут же превращались в матерых "дедов" и пытались заводить в ротах первого курса те же порядки, что видели в своих казармах. Естественно на роль господствующего класса они выдвигали себя, оставляя остальным подчиненное положение "салаг". Эти вывихи довольно быстро выправлялись как усилиями офицеров, так и самих курсантов, все-таки ребята пришедшие в военные училища сделав сознательный выбор, сильно отличались в общей своей массе от более забитых, запуганных и готовых к подчинению сверстников насильно загоняемых в ряды Вооруженных Сил.
Однако на лечение любой болезни требуется какое-то время, и на момент эпохальной ночной встречи в туалете, роты первого курса еще вовсю хворали гнилыми отрыжками казарменного неуставняка. Цепко охватив взглядом картину поля боя, а то, что бой имел место быть не вызывало ни малейших сомнений, судя по взъерошенному виду всех четверых, разбитому носу задохлика и заплывшему глазу одного из троицы нападавших, сержант решительно вмешался в происходящее.
– А ну прекратить! Стоять, я сказал! – вместе с этим криком наиболее ярому из бывших "дедушек" Российской Армии весьма чувствительно прилетело сапогом по копчику, а его товарищ отхватил шикарный расслабляющий удар в солнечное сплетение.
– Смирно! Руки по швам, тебе говорю, отрыжка!
Уверенный командирский тон, а главное впечатляющая демонстрация физического превосходства, мгновенно подействовали отрезвляюще – все четверо замерли, боясь пошевелиться, лишь мелкий время от времени громко шмыгал разбитым носом, пытаясь втянуть обратно хлеставшую из него кровь.
– Ну, что здесь происходит? Сначала ты, мелочь, кто тебе нос расквасил?
– Никто, – набычился все также шмыгая задохлик. – Я просто упал.
– Упал на кулак? Понятно… Ты, длинный, видимо тоже упал?
– Ну.
– Не понял, курсант! Я задал тебе вопрос и не услышал ответа!
– Так точно…
– Что так точно, курсант?!
– Так точно, товарищ сержант. Поскользнулся и упал.
– И так неудачно, что ударился глазом? Я правильно понимаю?
– Так точно, товарищ сержант. Правильно.
– Ну раз так, то и ладно, – притворно благодушно произнес Бес пристально оглядывая четверку. – Раз все просто упали, значит и претензий ни у кого, ни к кому нет? Не слышу ответа!