Максим Мацель – Пан Станислав. Узник (страница 2)
– Ты, Станислав, про войну все знаешь. А вот в делах амурных, сразу видно, неопытен. Как же! Не жалует! Да она с первого дня, как ты у нас в доме появился, раньше солнца поднимается. Это Мария-то! Самая соня из всех сестриц! Скорее уж ты ее не жалуешь. Она тебе потому проходу и не дает, что ты на нее никакого внимания не обращаешь. Не лежит твое сердце к ней. – Он глянул на смущенного Стаса. – Оно и хорошо. Не забывай, что сестрица – княжна!
2
В конторе Стаса ожидал сюрприз. Он еще в коридоре услыхал командный голос Михаила Ивановича Репнина, распекавшего подвернувшегося под горячую руку подчиненного.
– А, Стани́слав! Заходи, шляхтич! Ты-то мне и нужен.
Оба тепло поздоровались. Стас не видел Михаила Ивановича больше полугода. За это время в карьере Репнина произошли важные изменения. Еще в начале прошлого года, до того, как обер-секретарь Тайной экспедиции[10] Шешковский отдал богу душу прямо в своем рабочем кабинете в Государевом бастионе Петропавловской крепости, Михаила Ивановича повысили до статского советника. Основанием послужило успешно проведенное им в Минске дознание по нападению на полковую кассу Курского полка. А спустя еще семь месяцев уже новый глава Тайной экспедиции Александр Семёнович Макаров, с которым Репнин водил давнюю дружбу, срочно затребовал советника к себе в Петербург, откуда тот и не вернулся. В скором времени за ним последовала и семья.
– Какими судьбами, Михайло Иванович? Надолго в Москву?
– Что, закис без меня? – Советник посмотрел на Стаса.
Стас пожал плечами. Он и на самом деле заскучал с отъездом Репнина. Зная, с какой легкостью Стас встревает в сомнительные истории, Михаил Иванович перед отъездом поручил тому устроиться в дом к Гагариным, отложив в сторону все прочие занятия. «Пока с тебя и этого довольно, – сказал он на прощание. – Старый князь будет знать, что ты к нему не так просто приставлен, а от Тайной экспедиции. Оговорили его. Граф Ростопчин, этот шут, сумасшедший Федька, через престолонаследника императрице накляузничал, что князь Гаврила Гагарин, мол, развратный кутила, опутанный долгами и потерявший всякую репутацию. Государыня к словам сына своего мало веры имеет. Однако ж должностью Гагарин немалой в Москве наделен. Потому под нашим надзором немного и побудет. Мы с Гаврилой Петровичем давние приятели. Еще с той поры, как он служил обер-прокурором шестого департамента Сената. И ему спокойней будет. С него еще станется. Будет уверен, что я на него дурного не напишу, а иной раз дважды подумает, когда подурить решит».
Вот уже два с лишним года, как Стас жил в Москве. По приезде из Минска Репнин сразу же устроил его в Тайную экспедицию, определив в мелкий ранг титулярного советника. Несмотря на ключевую роль, которую сыграл Стас в минском расследовании, он все еще состоял на временной службе. Причиной тому послужило его шляхетское[11] происхождение, которое на фоне польского восстания Костюшко поставило Стаса в разряд неблагонадежных. «Доверие, шляхтич, заслужить надо. Я-то тебя как облупленного знаю, а вот Макаров и обер-прокурор Самойлов к тебе покамест приглядеться желают. Все ж таки поляк ты, хоть и из литвинов[12]. Да и опыта в дознании у тебя маловато. Подумаешь, один раз убийцу вычислил. Повезти могло. Саблей ты горазд махать, только этого недостаточно. Начнешь с азов, с малого. Пару годиков пооботрешься, пообтешешься. К жизни московской привыкнешь. Изучишь досконально, как дознание вести следует. А как справишься, настоящее дело подыщем!»
После долгих раздумий Репнин решил, что для всех остальных Стас будет провинциальным русским дворянином Станисла́вом Волковым. Так будет легче и жизнь на первых порах обустроить, и стать незаметным, затеряться в, казалось бы, огромном городе, где, однако, все про всех всё знают. Советник самолично состряпал ему правдоподобную легенду, чтобы «не дай бог, не оплошать при случае». Как оказалось, польза от такого перевоплощения получилась немалая. Стас настолько вжился в новый образ бездельника-дворянина, вышедшего в отставку с небольшой пенсией по причине ранения в ногу, что с легкостью добывал весьма нужные сведения для Тайной экспедиции. Помощь его в раскрытии ряда важных государевых и весьма тайных дел сам Репнин считал неоценимой.
– Закис, Михайло Иванович, – согласился Стас. – А ты чего такой злой с самого утра?
– Послушай, Станислав. – Репнин кинул на него недовольный взгляд. – Я вот поутру письмо от жены получил. За дочь она переживает. Пишет, что в Смольном институте на нашу Лизку наставница жалуется. На прошлой неделе она весьма вольготно изволила о Сенате высказаться. Ляпнула, что, по ее, дурехи, разумению, головы даже самых великих людей тупеют, когда они собираются вместе, и что там, где больше всего мудрецов, меньше всего мудрости. Не догадываешься, сукин ты сын, от кого она этой ереси набралась?
– От Софии, что ли? – Стас рассмеялся. Он легко мог представить себе, как быстро его «названая сестра» могла любого преподавателя довести до истерики бунтарским духом.
– От кого же еще? Смотри, Станислав! Если ты со своей Сонькой сам справиться не в силах, то я ее быстро урезоню! Ты что же думаешь, легко было ее в Смольный без приличной родословной устроить? Да еще вместе с Лизой! Надо же, сам на свою голову беду накликал. Вот и помогай после такого вам, полякам. Хлебом вас не корми – дай побузотерить.
– Так это она не своим умом дошла, а всего-то Монтескьё[13] пересказала. А он у самой императрицы в большом почете. Да и наследник, говорят, им увлекается.
– Ты дурачком-то не прикидывайся, шляхтич! Мне до всей твоей философии дела нет никакого. Баба же она! На кой черт ей все это? Ей замуж надо, хорошую партию найти. А девка подобными разговорами всех женихов отвадит. Здесь тебе не Европа! Неужто не понял за все время?
– Как же я на Софию повлиять могу? Я в Москве, а она в Петербурге. Да и выпускают ее нечасто. Не институт, а казарма.
– Об том и говорим. Скоро повидаешь свою «сестрицу». Забираю тебя в Петербург. К большому делу пристрою. Пришло время до поры забыть про дурачка Волкова и воскреснуть знатному польскому шляхтичу Стани́славу Булату. Чего молчишь?
– Слушаю, Михайло Иванович!
– Это хорошо, братец, что слушаешь. Все, что далее скажу, для чужих ушей не предназначено. Как и всегда, впрочем. Но тут случай штучный. Зимой прошлого года особого узника в Петропавловскую крепость доставили. Держат его тайно, под другим именем. Беседовать он ни с кем не желает, только письмами с генерал-прокурором Самойловым обменивается. Правда, от такой «любовной» переписки толку мало. Дознание с июля не ведется. Исчерпал наш прокурор свой словесный арсенал, а к императрице идти с этими бумажками, так она быстро кого другого на его место поставит. Принуждать силой этого чертова поляка нельзя. Непростая фигура. Вот и напомнил я обер-секретарю, что у нас в экспедиции свой собственный поляк служит. По твою душу он меня и послал. Понимаешь?
– Понимаю, пан советник. О шляхтиче Шиманском речь?
– Я погляжу, ты не зря два года в Москве штаны протирал. Что еще о нем знаешь?
– Особо ничего. Что и все.
– Это что же?
– Михайло Иванович, пол-Москвы и вся столица знают, что в крепости еще с той зимы сам польский генералиссимус Тадеуш Костюшко заключен. «Наш начальник», как его сами поляки называют. Вроде как ранен он сильно. Пожалуй, все.
– Не знают! – разозлился Репнин. – А догадываются! А это две большие разницы. Про самого Костюшку что слыхал?
– Говорят, он талантливый военачальник. Армейский инженер. Воевал в чине бригад-генерала в Североамериканских колониях в их войне за независимость от британцев. Хорошо воевал. После в Европу вернулся. Поднял поляков на восстание в Кракове. Потом уже и остальная Польша к нему примкнула. Пользуется настоящей любовью в народе. Немудрено, что такой человек и возглавил борьбу Речи Посполитой за свободу…
– Ты сдурел, шляхтич? Ты что несешь? Какая борьба за свободу? Это бунт! Мятеж противо государства Российского! Еще раз про такое скажешь, мигом в подземелье окажешься. И меня за тобой утянут. Вырастил себе помощничка.
– Сам же, Михайло Иванович, учил меня всякую вещь своим именем называть. Как иначе противостоять сопернику, если себя в мотивах его действий обманывать?
– Учил. Помню. Так два слова сказал бы, и довольно. А ты разошелся, чуть не оду этому поляку спел. Только я тебя, шляхтич, и другому учил: в корень проблем зреть. Видеть за внешним глубинные причины, истинные. А ты затянул песенку про свободу, как будто тебе пятнадцать годков и папенька на бал не пускает. Что ж тогда про французов и словом не обмолвился? Эти лягушатники поганые так просто, что ли, в сторонке топчутся? По-твоему выходит, что Костюшко сам по себе без их поддержки мятеж поднял? Это тебе, Станислав, не разбойника на пику насадить. Тут партия посложнее будет. Вся политика в Европе только с одной целью делается: Россию ослабить. Этому я разве не учил тебя? В общем, собирайся в дорогу. Я завтра укачу. А за тобой из Петербурга экипаж выехал. Со дня на день прибудет. Часть архива в столицу переправим. Сопровождать тебя будет наш экспедитор оттуда. Может, помнишь, тот молокосос, что у генерала Мелиссино про минского разбойника сведения выудил. Малый толковый, правда, слегка туповат и чересчур прямолинеен. Привыкай к нему. Он к тебе в Петербурге приставлен будет, чтобы ты один не набедокурил: от тебя еще польским духом за версту разит.