Максим Макаров – Между Западом и Востоком (страница 14)
Костя послушался и лег, подобрав лапы под себя, держа голову прямо. Тут он почувствовал, как на его голову ложится голова Кати и прижимает ее к полу, а к спине прислонился Катин живот. Катя легла прямо на Костю, закрыв его бок с одной стороны хвостом, а с другой опустила лапу. Передние лапы она положила у головы Кости. Ее шея на его шее. Чувствуется, как сердца стучат.
– Ну, а теперь. Можете начинать.
Командиры остолбенели.
– Что же вы ждете?
Боря открыл рот – но ничего не мог сказать, так и стоял с разинутым ртом. Степа мигал без конца. Рэм сопел. Что скажет Платон? Старший командир обескуражен.
– Ека-а-терина Балт.. флотовна, знаете… у меня ведь куча дел. А я зачем-то вот с ними… время теряю! – Аркадий произнес это с ненавистью. – Екатерина Балтфлотовна, я совсем не туда зашел. Я ухожу.
Аркадий дернулся и выскочил наружу.
Боря чуть помялся и побежал за ним; и Степа, и Рэм выбежали. Слышно, как Аркадий на улице громко говорили:
– Какой стыд! Какой позор!
Катя приподняла голову и тихо улыбнулась Косте. Вдвоем они посмотрели на Платона.
– Катя, извини! Извини! – Платон больше ничего не сказал. И вышел тоже.
Костя вскочил и стал ласкаться к Кате. Она обняла его лапой.
– Костенька, идем. Я тебя провожу.
– Катя, понимаешь, – начал Родион, но Катя не отвечала.
– Катя! – она обернулась и тяжело вздохнула. После этого она ушла в соседний Отдел и весь вечер провела с детьми.
Наступила дождливая пора – такая бывает в июле. С утра и до утра непрерывно неслись капли, без передышки, наперегонки и назло любителям сухой погоды сначала бежали медленно (люди говорили «моросит»), а потом вдруг накатывались стеной. Ураганов и бурь не было, просто стояла очень мокрая погода. Кто-то говорил, что небо плачет.
Все всему в природе внемлет.
Даже тучи не глухи.
С неба слезы бьют о землю,
Увидав на ней грехи.
Вот опять стучит в ворота
Беспросветный проливной.
Ах, наверно, очень что-то
Ненадежно под луной…
Мокрые леса, поляны.
Утонувшие бурьяны.
Говорит, «в ногах изъяны!»
Перепутанная сныть.
Мы ногами – мнем узоры,
Сеем склоки, сплетни, споры.
Перепачканы просторы!
Небо хочет их отмыть.
Все последствия отмыть.
А с причинами – как быть?…
Неужели со слезами
Нам небесными уплыть?
Если мир проститься с нами,
Видно, сможет сам прожить.
И без нас он не пустой.
Но… постой. Постой… Постой!
Ведь все то, что нам тревожно,
Что любили, что могли,
Будет больше и надежней
Отягчающей пыли.
Если любим в гневе даже,
Если верим до конца –
Значит, едкой черной сажей
Не испачканы сердца!
Капли катятся по крыше,
Повисают на стекле…
Командир их гонит свыше
И приносит в дар земле.
Вновь и вновь он дождь полощет,
Чтобы той могучей песней
Напоить поля и рощи
Нашей Родины чудесной.
Пусть же небо слез не прячет.
В них живительное море!
И зачем бояться плача,
Если плачем не от горя?
* * *
Родион изнывал от чувства вины и не раз он порывался бежать к Кате, но его останавливал суровый взгляд Альмы. Родион просто не мог пройти мимо этих глаз. Альма говорила, запрещала, однажды сделала вид, будто хочет заплакать. Родя совсем расстроился. Альма моментально смягчилась и стала ласкать его. Она шептала:
– Зачем тебе к ней? Разве она – твоя мама? Побудь со мной!
Родион слушался. Он смотрел в окно, выходил на улицу, но везде были дрожащие лужи. Через несколько дней дождь сделался слабее – не бил, не рыдал, а только хныкал. Профессор решил навестить коллег и позвал Альму с собой. Они вернутся завтра днем или вечером. Родион решил сбегать. Как назло, вечер был затянут черными облаками, из которых хлынуло; такая погода может быть до утра. Что же – ждать утра? Родион осторожно вышел, встал под хлещущим потоком. Уже надвигалась ночь и ни одного прямого силуэта не было на земле.
Родион побежал прямо через ливень. Он направился в сторону шоссе (этот ориентир не пропадет), бежал по широким улицам. Так было дольше, но он не хотел блуждать по лесу, где ориентиры сейчас размыты. Струи били по лицу, спине и бокам, лапы постоянно скользили. Лужи слились воедино. На гранитных плитах они не такие глубокие, но очень скользко.