Максим Макаров – Лапы волчьи, характер русский (страница 6)

– У меня совсем не режет!

– Покажь. Да, туго. Возьми мой. Этот подточить надо. А почему ты сам его не заточишь?

– Разве было время? – это сказал не Черепенников, а другой голос, очень спокойный и рассудительный. – Нам же объявили аврал только сейчас. А столярной частью ведает Климчук, он не любит, что его трогали…

– Да. Да. – Черепенников начинает махать новым рубанком. Внутренне он рад, что разговор о «хвостах» замяли. В этом помог Сыркин, парень с Чеховской улицы. Он всегда хранит самообладание, не сердится по мелочам, а если даже сердится, то не показывает этого и ведет себя исключительно корректно.

Сыркину поручили другую работу; сейчас все на корабле при деле. Ребята, поглядев, на Черепенникова, на то, как он опять согнулся, отошли, а потом опять начали лаять. Полкан шумел не затихая. Балтик лаял с перерывами, но резко.

– Братцы, тише. Дайте им что-нибудь поиграть.

Отыскали старую подошву и швырнули ребятам. Балтик понюхал ее, полизал; Полкан совсем охрип. Постепенно он стал затихать; Балтик подошел к нему и они вдвоем куда-то спрятались. Впрочем, их легко найти. Они лежат внутри скрученных вантов.

– Ничего им там?

– А куда они денутся? Мы же пока не ставим. Эй, хвостики!

– Р-р-р! – ответил Полкан.

Они лежали, прижавшись, и не вылезали. Если чувствовали запах Черепенникова, начинали рычать громче. Ходить по палубе им не хочется. Балтик привстал над вантами – напротив Сыркин что-то доставал из ящика. Он увидел Балтика и направил в него долото.

– Бац!

Балтик юркнул вниз. Он слышал, как по палубе разносится тонкий скрип, не страшный, но какой-то удивительно противный, неприятный. Братья лежали молча. Им казалось, что вслед за скрипом надвигается нечто страшное.

Они лежали так долго, до позднего вечера.

– Братцы, как дела? О-о, молодцы. А мы там разговаривали, разговаривали. Я прочел несколько лекций – в целях выпрямления рухнувшего графика культурно-просветительской работы.

– Угощали? – спросил боцман.

– Чуть-чуть. Да я же обычно не беру.

Боцман махнул рукой.

– А где ребята?

– Какие? С хвостами? Лежат на вантах.

– Выньте их. Уже холодно.

– Да они не поддаются.

К вантам подошли Тимоха и Мотя – их облаяли. Когда подошел Костя, Балтик с Полканом немного замялись, а потом стали негромко, но явно рычать.

– Они тут окопались.

Подошел Нестеров.

– Ребята, давайте.

– Гав-гав-гав!

– Ого! Вот так номер. Вы что? Испугались. Егор Федотыч, тут что-то было?

Боцман почесал живот.

– Да не было ничего.

Он полдня сидел у себя на кубрике, вырезал на заказ, и на палубу заходил, только чтобы дать новые указания. А еще он готовил на плите рыбу, очень ценную, и ему было не до пустяков.

– Пускай сидят. Мы их потом вынем.

– Ага. Палец отгрызут – пробормотал кто-то. Но уже смеркалось и все пошли отдыхать.

Полкан и Балтик лежали в напряжении, пока вконец не устали. Когда они заснули, их перенесли в коробку.

На следующий день они опять стали бегать, но уже с некоторой опаской. К Черепенникову старались не приближаться – но когда он, мимоходом, что-то выронил из кармана (тряпку, кажется), на испускавшую его запах вещь набросились и стали рвать. Балтик обнаружил карандаш, который был не Черепенникова, но имел тот же цвет, что куртка Черепенникова – на карандаш напали яростно, и спасло его лишь состояние зубов. Они лишь недавно прорезались, и грызть очень твердые предметы не получается. Днем ребята не ели ничего. Вечером Климчук объявил, что их «домик» лучше бы перенести с кухни на другое место. Нестеров не стал возражать. Ребят переместили поближе к самому большому кубрику, который все называют «кают-компания». Там нет каких-то особенных вещей или удобств, какие обычно бывают в кают-компании. Это просто небольшая комната, где проводят занятия, политбеседы или просто разговаривают.

– Вот ребята, ваша новая диспозиция. Хотите есть? Федотыч, что там имеется?

Боцман сунул миску утренней каши (правда, на молоке).

Ребята подумали и не стали есть.

– Не хотите? – Нестеров заметил, что окрас братьев заметно светлеет на ногах, и что кончики лап почти снежно-белые, особенно у Балтика. И на груди у него что-то видно. И Полкан не просто серый. Ребята с волнением смотрели на капитана, словно хотели что-то спросить. Но капитан скоро ушел.

То, что дал боцман, они есть так и не стали, каша та пропала. Всю ночь они ворочались во сне. Утром они очень внимательно следили за тем, кто пойдет на кухню.

Появился Сыркин – ребята нахмурились и заворчали. Но Сыркину было не до каши. Ее приготовили другие, а принес Костя.

– Маленькие, это вам.

У него кашу съесть согласились.

То, что различия в людях носят не только внешний характер, Балтик с Полканом уже поняли. Они отчетливо различают интонации голосов, и, по крайней мере, на этом уровне им ясно, что люди считают «хорошо», а что «плохо». Пока еще они не очень разбираются в словах и больше ориентируются на звуки.

Например, при звуке «фас!» надо немедленно бежать в атаку. Зубы чешутся нещадно, поэтому команда «фас» нравится. Но при этом нужно соображать. «Фа» без «с» говорят постоянно, в разных словах, которых ребята еще не знают; они внимательно следят за жестами, за выражением лица. Для них большое значение имеет, кто дает команду. Нестерова или Костю слушаться надо. А вот других – нельзя.

Например, Сыркин говорит по политехнический факультет, об организации заводов и фабрик. «Фа» (очень похожее на «фас») звучит постоянно, но на Сыркина даже не смотрят. Потом Костя начинает говорить об итальянских фашистах.

– Гав-гав-гав-гав-гав! – ребята срываются с места, но в отсутствие явной цели приходят в замешательство. Кого Костя велел атаковать?

– Народ, тише! Разошлись. Про фашистов вам не нравится? Не нравится, да.

– Гав! – Балтик с Полканом постепенно догадались, что один и тот же звук в разных ситуациях означает разные вещи. Это кажется им удивительным, и даже непостижимым.

Чтобы разогнать сомнения, они грызут старые подметки.

– Погода не лучше?

– Нет.

Ветер гнал с моря гроздья липкого снега (вероятно, в память о прошедшей зиме). На вантах быстро росла бахрома, поэтому Нестеров решил ждать окончания непогоды.

На горизонте море стало светло серым и почти сливалось с небосводом. Накатили волны, и на какое-то время море казалось черным. А затем снова сделалось серым, и снова пошел снег.

– Мы немного закопались с реями.

– И теперь тоже копаемся! – проговорил Климчук. – Теряем время. Чего ради тогда мы так скоро ушли из Петропавловска? Могли б уже выйти на Командоры.

– На Командорах нет портов. А переждать такую погоду лучше все-таки не в море. Или я не прав?

Климчук пробубнил что-то.

Он сам затянул историю с доставкой брусьев, потом несколько раз придирался к качеству работ. Он не стал спорить, но говорить вслух слова согласия ему не хотелось. Ведь он знал, как вести себя, если корабль вдруг окажется под бурей. Конечно, сейчас буря холодная…

Расставаясь с Дальним Востоком, зима создала хороший буран. Миллиарды снежинок закружились в буйном танце, на бегу превращаясь в белые цветы, похожие на хризантемы. Цветам не было конца. Они росли, росли, множились, без листьев и стеблей, появлялись сразу готовыми. Очень скоро палуба, а за ней и вся шхуна потеряли свой цвет. Все теперь абсолютно белое. Белые гирлянды повисли на вантах и реях, сползали по мачтам. Перед килем, на берегу возникло целое озеро студеных сливок, из которых, правда, не получится сметана. Снег метет и сразу же тает, новые полотна ложатся почти в воду. Команде велели не покидать корабль. Климчук решил один раз сходить по важному делу, но уже в порту он дважды провалился и сильно вымок. Снег не пощадил ни сапог, ни усов. Отважный боцман выплыл, и более того, добрался до дома, где жил один из заказчиков. Но больше в такую погоду выходить не захотелось.

Сыркин безвылазно сидел в своем кубрике, и практически не выходил в кают-компанию. Если мимо пробирался Черепенников, Полкан с Балтиком начинали громко рычать, а стоило тому сказать что-то с «фа», как его сразу же облаивали. В звуке «фа» есть какой-то указатель на врага. Иначе почему катастро-фа? Это слово произносят с явной горечью или ожесточением, иногда – спокойно. Вероятно, «фа» не всегда враг. Поэтому когда Нестеров говорил «фа-ктически» или «про-фа-нация», ребята молчали.

Кают-компания активно обсуждала тему будущего капитализма, который, по словам Кости, летит к своему концу как фанера над Парижем. Опять «фа»! А еще есть «ка».

Ка-та-строфа. Ка-пита-лизм.

Балтик с Полканом все улавливают.

Лежа в сторонке, они чутко воспринимали каждое слово, чаще всего, не имея никакого понятия о том, что оно означает. А потом они вспоминали известные слова, которые поняли недавно, или которые слышали еще в старом доме, в избушке, где был дух природы и мамино тепло. Они уже тогда запомнили много слов. Тогда слова были просто звуки. Теперь же слова стали смыслом!