Максим Леонов – Обрывки прошлого. Фрагменты воспоминаний. Часть первая (страница 8)

– Ты… что же ты делаешь, балда?! – он не кричал. Он говорил тихо, но от этого было еще страшнее. – Ты же мог глаз лишить товарища! Или себя! Или меня, в конце концов!

Он быстрыми шагами подошел ко мне и, недолго думая, отвесил мне здоровенный подзатыльник. Не со злости, а скорее от испуга и осознания, чем могла закончиться эта история.

– Всё! – рявкнул он на весь класс. – Все по периметру! Сто раз пишите: «Нельзя сильно давить на резец при обработке вращающейся детали!» И чтобы к следующему уроку все выучили наизусть!

Этот подзатыльник и последующие сто раз техники безопасности я запомнил на всю жизнь. Лично я сделал за школьные годы скалок штук 30..

Перед последним уроком нас ждал долгожданный ритуал – поход в столовую. Это было не просто принятие пищи, это было священнодействие, кульминация школьного дня. Очередь в буфет была отдельным социумом, битвой за выживание. Здесь можно было узнать все последние новости: у кого появились новые кассеты с музыкой, кто кого «побил» за гаражами, обменяться вкладышами от жвачек. Воздух был густым и вкусным: сладкий запах компота из сухофруктов, душистый, дрожжевой аромат только что вынутых из духовки булок и вечный, ни с чем не сравнимый запах школьной котлеты.

Мы, отстояв очередь и сдав талоны, получили свои подносы с макаронами, котлетой и стаканом мутного компота. Мы уселись за наш привычный стол, заляпанный кашами и исчерченный перочинными ножами. И тут Витя, к нашему удивлению, снова достал из кармана смятые, засаленные рубли.

– Сегодня я богат! – объявил он и гордо направился к буфету.

Через минуту он вернулся с тремя румяными, дымящимися сосисками в тесте. Они стоили по три рубля пятьдесят копеек за штуку и были для нас недостижимой роскошью, желаннее любого пирожного. Мы ели их, обжигая пальцы и языки, смакуя каждый кусочек соленой сосиски и мягкого теста. Это был настоящий пир! Заедая эту роскошь макаронами, мы строили планы, как выкрутимся с родителями.

После столовки нас часто ждала физра. Но нашим физруком был не обычный учитель. Его звали Степан, и он был бывшим боксером. Он не был похож на других преподавателей. Крепкий, молчаливый, с разбитым носом и спокойным, но очень внимательным взглядом, он никогда не кричал. Но его уважали и побаивались все – от второклашек до десятиклассников. Он говорил мало, но его слова имели вес. Тренировки у него были жесткими, но честными. Он не заставлял нас просто бегать круги. Он учил нас правильно двигаться, дышать, держать удар – и не только в спорте.

Как-то раз после особенно напряженной тренировки по волейболу, когда мы, вспотевшие и красные, возились в раздевалке, к нам подошел Степан.

– Эй, бойцы, – сказал он своим низким, хриповатым голосом. – Вам что, дома делать нечего? Энергии – через край. Вижу, по стенам лезете. Хотите по-настоящему победить? Научиться себя контролировать?

Мы переглянулись, не понимая, к чему он ведет.

– Мы… не знаем, – пробормотал я от лица всей троицы.

– Боксом будете заниматься, – заявил Степан просто и четко. – После уроков. Три раза в неделю. Бесплатно. Приходите завтра в малый зал. Без опозданий.

Мы пришли. На первой тренировке в маленьком зальчике за главным спортзалом нам показалось, что мы умрем. Пахло потом, кожей перчаток и пылью. Степан показывал нам базовую стойку, как правильно сжимать кулаки, бинтовать руки, как бить по потрескавшейся от времени груше, как двигаться ногами. Он был строгим и требовательным тренером. Если кто-то ленился или делал вид, что устал, Степан молча подходил, поправлял стойку и говорил: «Еще раз. Сильнее. Ты можешь. Не ной». Мы уставали так, что еле волочили ноги, но через пару недель стали замечать изменения. Мы стали сильнее, выносливее, увереннее в себе. Эти тренировки стали для нас настоящим мужским братством, школой характера. Мы были не просто школьными друзьями, мы были командой, сплоченной общим делом.

Именно там, в душном малом зале, мы иногда видели ее. Юльку из десятого «А». Она была самой красивой и загадочной девчонкой в школе: длинные светлые волосы, собранные в высокий хвост, модные облегающие джинсы и смелый, уверенный взгляд. Она иногда заходила в зал, якобы чтобы передать Степану какую-то бумажку от завуча или учительницы. Она обращалась к нему не «Степан Игнатьевич», как мы, а просто «Степан», и улыбалась ему особой, взрослой и понимающей улыбкой. А он в эти моменты менялся. Суровое лицо его смягчалось, в глазах появлялась какая-то непонятная нам, тогдашним мальчишкам, грусть и теплота. Он становился другим человеком.

Мы, пацаны, конечно, все чувствовали и понимали на своем уровне, но вслух это никогда не обсуждали. Это была одна из тех взрослых, сложных тайн, которые витают в воздухе, но не произносятся вслух. Потом, уже ближе к концу учебного года, по школе поползли шепотом странные слухи. Что Юлька бросает школу и уезжает к тетке в другой город. Говорили, что у нее были «проблемы», «серьезные проблемы». И мы, проходя мимо Степана в коридоре или на тренировке, стали замечать в его глазах какую-то новую, глубокую усталость и отрешенность. Он стал еще молчаливее и строже. Но на тренировках он оставался все тем же собранным и требовательным тренером, выжимавшим из нас все соки. Эту историю мы больше никогда не вспоминали вслух, но она навсегда осталась в памяти как темный, взрослый штрих к портрету нашего детства, как часть той сложной и уже ушедшей эпохи.

После последнего урока мы высыпали на улицу, на свободу. Осенний воздух был холодным, свежим и невероятно вкусным после спертой школьной атмосферы. Мы шли через наш привычный пустырь – царство битого кирпича, ржавых банок и бурьяна.

– Ничего, – сказал Витя, пытаясь пнуть пустую банку из-под «Пепси» так, чтобы она улетела подальше. – Скажем родителям, что Зоя Петровна сама нас задержала помочь журналы донести, а потом забыла нас отпустить. Сработает. Проверено.

Серега лишь скептически хмыкнул, зная, что его мать, учительница в другой школе, в такую легенду никогда не поверит. Я молчал, думая о завтрашнем разговоре с отцом, представляя его строгое, разочарованное лицо. Но сейчас, шагая с друзьями по пустырю, чувствуя приятную усталость в натруженных мышцах после вчерашней боксерской тренировки и вспоминая сегодняшний полет скалки, я понимал, что мы справимся. Завтра будет новый школьный день, новые уроки, новые двойки, новые скалки и новые приключения. Но мы были вместе, а значит, все было не так уж и страшно. Мы были командой. И пока мы были вместе, никакая Зоя Петровна, никакая химия, никакие двадцатые скалки и даже сорвавшиеся со станка заготовки не могли сломить наш дух.

***

– Вась, идем! Сейчас или никогда! – прошептал он, пригибаясь, будто под огнем. – Череп сегодня добрый. Видел? Кивнул мне. Знак дает!

Череп. Слава Толстой. Четырнадцать лет, но казался нам здоровым и всесильным. Две густые, неопрятные черные космы, падавшие на лоб, вечно мутный, словно не просыхавший взгляд и главное – репутация «сидевшего». Ходили легенды, что он провел две недели в спецприемнике для несовершеннолетних. Для нас он был не просто старшеклассником – полубогом, хранителем огня в этой нише. Мы, как тени, протиснулись сквозь толпу младших, замерших в почтительном отдалении, к самой группе. Череп небрежно прислонился к закопченной стене, выпуская из тонких, бледных губ идеальные, медленно тающие в сыром воздухе колечки дыма.

– Чего, мелюзга? – хрипло процедил он, не меняя позы, лишь скосив на нас узкие, как щелки, глаза. В его голосе не было интереса, только привычное презрение. – Место занято. Давайте нахер отсюда.

Сердце ушло в пятки. Но Витя, наш бесстрашный дипломат, не дрогнул.

– Дай пацанам попробовать, Череп, – бойко, с напускной уверенностью произнес он, выдвигаясь на полшага вперед. – Они свои. С нашего двора. Крепкие. Васька вот Клыку вчера врезал! Прямо под глазом фингал поставил!

Череп медленно, с театральной неохотой, перевел взгляд с Вити на меня. Его глаза, темные и нечитаемые, будто буравчики, впились в меня.

– Клык? – переспросил он хрипло. – Это который, с торчащим вперед зубом, как у хряка?

– Он самый! – с гордостью подтвердил Витя, толкнув меня локтем в бок.

Череп усмехнулся. Улыбка обнажила ряд неровных, желтых от никотина зубов. Выглядело это скорее пугающе, чем дружелюбно.

– Ну, раз герой местного разлива… – Он протянул руку. В пальцах дымился почти догоревший окурок. – На, новобранец. Глотни настоящей свободы. Только смотри, – он прищурился, – не глотай, дурачок. Дым – он не для живота.

Рука моя предательски задрожала. Где-то в самой глубине сознания, как грозное предупреждение, всплыло лицо отца – хмурое, усталое, с глубокими складками у рта. И отчетливая картина: тяжелый, темно-коричневый ремень, висевший на гвозде в прихожей, как символ неминуемого возмездия. Но здесь, под пристальными взглядами Вити, молчаливого Серёги и этих кумиров-старшеклассников, чей мир я так отчаянно хотел хоть краешком затронуть, отступать было смерти подобно. Позора не перенести. Я протянул руку. Пальцы коснулись фильтра – он был неожиданно горячим и влажным от чужой слюны. Отвратительно. Сделал робкую, поверхностную затяжку. Горький, едкий, невероятно плотный дым ударил в горло, словно раскаленным напильником. Он обжег, скреб, рвал слизистую. Мир внезапно качнулся, закружился в вихре. Глоток воздуха превратился в неудержимый, надрывный кашель. Слезы ручьем хлынули из глаз, скрючило живот, спазм свел диафрагму. Я задыхался, чувствуя, как лицо пылает от стыда.