Максим Леонов – Обрывки прошлого. Фрагментация воспоминаний. Часть вторая (страница 3)

***

Тот апрель тянулся, как плохо смотанная магнитная лента, с повторами, помехами и внезапными обрывами на самом интересном месте. Он был полон обещаний, которые не спешил сдерживать: солнце, появляясь из-за свинцовых туч, лишь подсвечивало унылую действительность, но не грело; почки на чахлых деревьях набухали, но не распускались; с крыш звонко капало, но это не звук обновления, а навязчивый, монотонный аккомпанемент к общей разбитости. Первомайские праздники на горизонте манили иллюзорной свободой, но пока что лишь подчеркивали унылую, замкнутую орбиту школьных будней. Эйфория от компьютерного чуда, перевернувшего их мир несколько недель назад, окончательно рассеялась, уступив место трезвому, почти горькому осознанию: «комп» – не билет в лучшую жизнь, а просто дорогая и сложная игрушка, пылящаяся в углу и требующая для своих капризов бесконечных денег на запчасти и время. Вселенная снова съежилась до размеров знакомого спального района, и ее горизонты, как и прежде, упирались в серые, обшарпанные бока панельных девятиэтажек.

Их старая, исхоженная вдоль и поперек география – двор, подъезд, скучный путь до школы – внезапно обрела новую, доселе незначимую точку на карте, настоящую «терра инкогнита». В самом углу школьного двора семнадцатой школы, в том самом крыле, что всегда казалось сиротливым, заброшенным и оттого немного зловещим стала располагаться вечерняя школа. Для Васи и Вити она всегда была таинственной, почти мифической территорией, местом, куда соваться без надобности строго-настрого не рекомендовалось. Дело было не в формальных запретах учителей, а в негласных, но железобетонных законах школьной иерархии, которые каждый усваивал с первых дней. Эту, отгороженную в сознании, часть школьного мира населяли загадочные, почти легендарные существа – «вечерники».

Они не были пришельцами из мира взрослых с заводами и конторами – эта версия была лишь романтичным заблуждением. В действительности они были продуктом самой системы, её теневой стороной. Это были просто плохо учившиеся, отпетые ученики, которых за неуспеваемость, бесконечные прогулы и дурное поведение перевели в вечернюю школу, словно в исправительную колонию в рамках образовательного ландшафта. Они были старше не по возрасту, а по опыту школьных баталий и конфликтов с учителями. От них несло не запахом школьной столовой и свежей политурой от парт, а едким дымом дешёвых сигарет, который въелся в куртки, и дерзким, вызывающим цинизмом, который заменял им знания.

Их усталость была не от смены у станка, а от бессмысленности проводимых за партой часов и отчаянной скуки, которую они разгоняли чем попало. В их глазах читались не взрослые истории, а история бесконечных провалов, вызовов родителям, загулов в подворотнях и презрения к «зубрилам» из дневной школы. Они были обитателями параллельного мира, существовавшего в тех же стенах, дышавшего тем же воздухом, но жившего по совершенно иным, более простым и жестоким законам улицы, перенесённым в школьные стены.

И именно эта пропасть в статусах, этом клейме «отбросов», порождала едкие конфликты. Основная масса вечерников – это были озлобленные, в большинстве своём, но такие же школьники, просто с испорченной репутацией и отчаянным поведением. Порой, когда их строем вели по общему двору, открывая двери в их крыло, ребята из соседней 17-й школы, пользуясь моментом, кричали им вслед: «Зеки на прогулке!». Эти слова, обидные и унизительные, будто раскаленный штык, вонзались в и без того накаленную атмосферу. Они не просто оскорбляли – они констатировали их низший статус, выставляя напоказ их изгнанничество. От таких провокаций мгновенно вспыхивали стычки – короткие, яростные схватки на несколько минут, где выплескивалась вся накопленная злость, горечь и подспудная вражда двух разных каст, навсегда разделённых школьным порогом.

Именно Витя, вечный следопыт и дипломат от мира дворовых отношений, однажды и привел Васю к этой незримой, но осязаемой границе миров. Не в сам «заповедник», конечно – туда вход был разрешен только по особому пропуску, коим служил возраст и трудовая книжка, – а в буферную зону, в нейтральные воды. Этой зоной стал дальний, глухой угол «зашколы», затерявшийся за между домами, холмами с сопками и гаражами. Это было не место для игр или безмятежного отдыха, а некое лимбическое пространство, транзитная зона. Здесь, на корящемся от разлитого когда-то бензина асфальте, среди осколков кирпича и битого стекла, Витя, приняв важный и таинственный вид, и представил Васю «новым».

Их было трое. Они стояли, прислонившись к стенам школы. Дым от их сигарет сливался с прохладной, влажной вечерней мглой, создавая почти что кинематографичную, хоть и убогую, картинку из какого-то остросюжетного фильма о жизни на окраинах.

– Вась, это ребята. С вечерки, – сказал Витя, и в его голосе прозвучала непривычная нота – не робости, но признания некоего иного, более высокого статуса, смешанного с подобострастием.

Первым, нарушив неловкую паузу, руку пожал Толик. Рукопожатие было на удивление твердым, почти протокольным, как у спортсмена или военного. Он был сложен, как шкаф, грудь колесом, плечи – настоящие клепки. Одет он был в неброскую, но чистую и явно качественную спортивную кофту. Стрижка – под ноль, взгляд – спокойный, изучающий, лишенный мальчишеского озорства. «Правильный парень», – сразу, безошибочно щелкнуло в голове у Васи. Тот, кто ходит в качалку не для понтов, а как на службу, с методичностью и упорством фанатика. И, по словам Вити, читал какие-то умные книжки – не фантастику, а что-то про стратегию, психологию и историю. Прямо сейчас он, как талисман, вертел в своих мощных пальцах потрепанный томик «Искусства войны» Сунь-Цзы, что выглядело в этой обстановке дико и сюрреалистично. Он казался молчаливым, незыблемым островком здравомыслия и дисциплины в бурлящем, непредсказуемом океане подросткового идиотизма.

– Вова, – отрывисто кивнул второй, не утруждая себя рукопожатием или даже намеком на улыбку. Он был ниже и жилистее Толика, закутан в поношенную, выцветшую армейскую куртку-«афганку». Смотрел на Васю исподлобья, и в его прищуренных, колючих глазах стояла не показная наглость, а некая хищная, спокойная, почти физически ощутимая уверенность в себе и своем праве здесь находиться. Прирожденный заводила, локомотив любой, даже самой сомнительной, авантюры. Вася почувствовал это сразу, кожей, всем своим существом – его слово здесь было законом, его молчание – приговором. У него был слегка разбит нос, что придавало его лицу выражение легкой, но постоянной, застарелой обиды на весь белый свет, и эта деталь делала его еще более опасным и авторитетным.

– Кирилл, – буркнул третий, не отрываясь от созерцания тлеющего окурка, будто в его узоре он пытался разглядеть котировки доллара или схему заработка. Худощавый, вертлявый, с живыми, бегающими, постоянно что-то оценивающими глазами, которые, казалось, мгновенно сканировали и вычисляли стоимость твоих кроссовок, качество куртки и перспективы твоего кошелька. Настоящий прагматик и делец. Как тут же, с гордостью за знакомство, пояснил Витя, Кирилл был первым из них, кто «официально устроился» – работал помощником на шиномонтаже. Его заработок, не большой, но стабильный и, главное, собственный, был тем самым финансовым локомотивом, который с скрипом, но уверенно тащил за собой весь этот веселый, разухабистый состав. От него приятно и основательно пахло резиной, машинным маслом и технической смазкой – запахами настоящей, а не учебной, не бутафорской жизни.

Стоя рядом с ними, Вася остро чувствовал, как его привычная, относительно комфортная реальность трещит по швам и рассыпается, как трухлявая фанера. Эти парни дышали другим воздухом – воздухом улицы, тяжелой работы, пусть и убогой, но уже настоящей, а не игровой самостоятельности. Они были из «вечерки» – а это значило, что у каждого за спиной была своя, уже не детская история, свой груз проблем и ответственности. Они не играли в песочнице в машинки – они меняли покрышки на настоящих, больших автомобилях, и в их руках была не иллюзорная, а реальная сила, способная преобразовывать мир, пусть и в таком мелком, приземленном масштабе.

И в этой новой, более жесткой, более «химической» структуре отношений, с ее четкой, хоть и неозвученной иерархией, не находилось места Маше. Ее светлый силуэт иногда еще мелькал в основном, «дневном» здании школы, но уже как видение из другого измерения. Вася видел ее в коридорах, идущую в окружении таких же нарядных, смеющихся и о чем-то щебечущих подруг. Их взгляды изредка пересекались, но это было похоже на взгляд через два разных, запотевших иллюминатора поездов, несущихся в противоположных направлениях с огромной скоростью. Однажды он, набравшись духу, попытался возобновить их старый, привычный, почти ритуальный формат общения – подойти и сказать какую-нибудь заведомо глупую, но свою, нашумевшую шутку. Но слова, вылетевшие из его рта, прозвучали натужно и фальшиво, как плохо заученная роль. Она посмотрела на него не как на Васю, своего старого друга, а как на представителя враждебного, чуждого племени – «пацанов с подворотни». Ее улыбка была быстрой, вежливой, стерильной и безжизненной, как у манекена в витрине. «Привет. Я спешу». И она растворилась в бурлящем потоке старшеклассников, оставив его стоять посредь коридора с глупым, потерянным выражением лица и медленно растущим, холодным комом в горле. Их миры, когда-то бывшие единым целым, окончательно и бесповоротно разошлись. Та Маша, которая когда-то, не боясь испачкаться, лазила с ними по гаражам и хохотала до слез над их дурацкими выходками, осталась в безвозвратном прошлом. Теперь их было двое – он и Витя. И еще – вот эти трое, пришедшие с той, темной и манящей стороны школьного двора.