Максим Козлов – Внутренний аудит (страница 2)

— Захочешь, — отрезал Лысый. — Свободен. Пропуск сдашь охране. До связи через месяц. И не звони никому из офиса. Режим полной изоляции. Приказ сверху.

Андрей вышел в коридор. Он прошел через опенспейс. На него никто не смотрел. Но он знал, что все смотрят, не поднимая глаз. Он чувствовал их взгляды затылком. Они провожали его, как прокаженного. Еще вчера он был жрецом эффективности, а сегодня он был сбоем в матрице.

— Зато там есть тишина, — сказал Валера и сунул в руку Андрея мятную карамельку. — Это вам. От нервов. Он сдал пропуск. Охранник Валера, пожилой мужчина с усами, крякнул. — В отпуск, Андрей Викторович? — Да, Валера. В отпуск. — Давно пора. Вы бледный, как покойник. Поезжайте на юга. К морю. — Я еду в Костромскую область. Там нет моря.

Андрей взял карамельку. Он вышел на улицу. Впервые за три года он покинул здание в середине рабочего дня. Солнце ударило по глазам. Он зажмурился. Воздух пах бензином и пылью. Он развернул карамельку и сунул в рот. Она была сладкая и холодная, как ложь.

Машина уже ждала. Черный «Мерседес» бизнес-класса. Внутри пахло ароматизатором «Новый автомобиль». Водитель молчал. Андрей сел на заднее сиденье и закрыл глаза. Он попытался представить дом бабушки. Получилось плохо. В голове была только пустая таблица «Эксель», ячейки которой заполнялись туманом.

Дорога в аэропорт заняла сорок минут. В самолете он сидел у иллюминатора. Стюардесса предложила воду. Он попросил виски. Она удивилась, но принесла. Маленькую бутылочку «Джонни Уокера». Он выпил ее залпом. Алкоголь смешался с двойной дозой транквилизаторов, и мир стал плоским, как экран выключенного телевизора.

Он посмотрел в иллюминатор. Внизу проплывала Россия — лоскутное одеяло лесов, полей и гаражных кооперативов. Где-то там была дыра, в которую его выкинули за ненадобностью.

— Ну, хозяин — барин. Деньги вперед.

В Костроме он взял такси. Таксист был местный, говорил с оканьем, громко и певуче. — В Селище? Далеко. Дорога плохая. Туда никто не ездит, там одни старухи да дачники. — Я еду.

Они ехали три часа. Сначала асфальт, потом бетонка в ямах, потом грунтовка. Машину трясло. Андрей смотрел на сосны. Они стояли плотной стеной, темные и равнодушные. Лес не оценивал его КПЭ. Лесу было плевать, какой у него рейтинг в «Кадровом резерве».

Дом появился внезапно. Он стоял на пригорке, серый, крепкий, с заколоченным чердачным окном. Яблони в саду одичали, ветки их торчали в разные стороны, как руки утопленников. Забор покосился. Трава стояла по пояс.

Андрей вышел из машины. Таксист развернулся и уехал быстро, подняв облако белой пыли. Пыль осела на ботинки Андрея. На дорогие итальянские лоферы. Они смотрелись здесь нелепо, как бриллиант в коровьей лепешке.

Он подошел к двери. Ключ нашелся в конверте. Ржавый, тяжелый. Замок не поддавался. Андрей дергал его, ругаясь сквозь зубы теми словами, которые никогда не произносил в офисе. Матерные слова были единственными честными словами в его жизни за последние годы.

Наконец замок щелкнул. Дверь со скрипом отворилась. Пахнуло холодом, плесенью и сухими травами. Запах был сложный, глубокий, не стерильный. Андрей перешагнул порог.

Внутри было темно. Он нашарил выключатель. Лампа под потолком вспыхнула тусклым желтым светом. На столе лежал слой пыли в палец толщиной. На подоконнике стояла банка с засохшей геранью. В углу висела икона, темный лик едва угадывался под слоем копоти.

Андрей поставил сумку на пол. Сумка была дорогая, из магазина деловых аксессуаров. Внутри лежали ноутбук, три зарядных устройства, упаковка таблеток «Эквилибриум» и дневник эмоций.

Он подошел к окну. За окном был сад. Старая яблоня скребла веткой по стеклу. Ветка была корявая, но живая. На ней уже набухали почки.

Андрей достал телефон. Связи не было. Вообще. Ни одной палки. Он вышел на крыльцо, поднял руку вверх, как моряк на мачте. Телефон был мертв, как кусок пластика. Он был отрезан. Лысый знал, куда его отправлял.

Впервые за десять лет Андрей не знал, что ему делать в следующую минуту. У него не было расписания. Не было встреч в календаре. Не было писем с пометкой «Срочно».

Он сел на ступеньку крыльца. Дерево было шершавое, теплое от весеннего солнца. Он закрыл глаза. В голове стоял гул, похожий на гул серверной, но тише. Он прислушался.

Тишина звенела. В ней слышались звуки, которые он забыл. Жук пролетел. Где-то далеко стучал дятел. Ветер шевелил прошлогоднюю траву.

Он просидел так час или два. Время перестало иметь значение. Когда он открыл глаза, солнце уже сместилось. На ступеньку перед ним села серая кошка. Худая, с облезлым ухом. Она смотрела на него желтыми глазами, не мигая.

— Привет, — сказал Андрей. Голос прозвучал хрипло.

Кошка не ответила. Она просто смотрела. В ее взгляде не было ни жалости, ни оценки. Ей было все равно, что он Сотрудник года. Ей было интересно, есть ли у него еда. — Есть хочешь? Кошка зевнула.

Андрей встал. Пошел в дом. В рюкзаке нашелся пакетик с соленым арахисом, который дали в самолете. Он высыпал орешки на крыльцо. Кошка понюхала, фыркнула и ушла в траву, высоко задрав хвост. Даже арахис здесь был никому не нужен.

Он вернулся в дом. Сел за стол. Достал дневник эмоций. Открыл последнюю страницу. Взял ручку.

Событие: Прибытие в деревню. Отсутствие связи. Одиночество. Дата: 14 апреля. Время: 15:28.

Ручка зависла над графой «Корректная реакция».

Андрей долго смотрел на пустые строчки. Потом закрыл тетрадь. Он не знал, какая реакция на это считается корректной. Этому не учили в корпоративном университете. Он встал, подошел к старому бабушкиному серванту, открыл дверцу. На полке стояла бутылка с мутной жидкостью. Настойка. Какая — непонятно. Рябиновая или вишневая.

Он налил в пыльную стопку. Выпил. Жидкость обожгла горло и провалилась в пустой желудок теплым шаром.

В дверь постучали.

Стук был громкий, властный, не деревенский. Так стучат, когда знают, что им откроют.

— Андрей! — голос был женский, низкий, с хрипотцой, как у певицы из прокуренного кабаре. — Открывай, я знаю, что ты приехал. Вся деревня уже гудит. Я тебе творог принесла.

Андрей вздрогнул. Он подошел к двери. Открыл.

На пороге стояла женщина. Лет шестидесяти, может, больше. В ярко-красном шелковом халате и резиновых сапогах. Волосы уложены в высокую прическу, тронутую сединой. Глаза подведены синим карандашом. В одной руке она держала банку с творогом, в другой — длинный мундштук с незажженной сигаретой.

— Ну, здравствуй, внучек, — сказала она и улыбнулась так, будто знала о нем всё. — Меня зовут Роза Марковна. Я твоя соседка. Бывшая актриса. Нынешняя — пенсионерка и алкоголичка. Заходи, я тебя чаем напою. И перестань уже страдать лицом. Ты в деревне, а не на совещании у министра. Здесь страдать можно только тихо и глядя на закат.

Она развернулась и пошла через бурьян к соседнему дому, не оглядываясь, уверенная, что он пойдет следом.

Андрей постоял секунду. Сзади скрипнула старая яблоня. Впереди маячила красная спина Розы Марковны.

Он взял пустую банку из-под герани и пошел за ней. Не потому, что хотел. А потому, что больше идти было некуда. И корректной реакции на это все равно не существовало.

Он шел через высокую траву, и на его дорогие лоферы налипала сырая земля.

Искусство не приносить пользу

Дом Розы Марковны пах иначе. Это был запах старого театра. Пыльные кулисы, сладкие духи «Красная Москва» и что-то еще — сырость погреба и сушеные апельсиновые корки на батарее. Запах был живой. Он лез в нос и оставался там, в отличие от офисного кондиционированного воздуха, который не оставлял следа.

Она шла впереди, шаркая резиновыми сапогами по крашеным половицам. Красный шелковый халат волочился за ней, как королевская мантия. Андрей шел следом, неся банку с творогом. Творог был домашний, жирный, сквозь марлю проступали желтые капли сыворотки. Он никогда не ел такого творога. Он ел обезжиренный в пластиковых стаканчиках из супермаркета у офиса. Тот творог не пах ничем.

— Садись, — скомандовала Роза Марковна и указала мундштуком на венский стул с продавленным сиденьем. — Только осторожно, у него ножка с характером. Если сядешь неправильно, упадешь. Как в жизни.

Андрей сел осторожно. Стул скрипнул, но выдержал. Он огляделся. Комната была завалена странными вещами. На стенах висели афиши спектаклей, пожелтевшие, с обтрепанными краями. «Вишневый сад». «Чайка». «Дядя Ваня». Везде одно и то же имя: «Роза Ветрова». На подоконнике громоздились стопки книг, старые журналы «Театр», засохший кактус в треснувшем горшке и пепельница, полная окурков.

На плите закипал чайник. Роза Марковна не смотрела на него. Она двигалась по кухне, как по сцене, — каждый жест был немного утрирован, но в этом была своя правда.

— Ты чего приехал, Андрюша? — спросила она, не оборачиваясь. — Помирать или жить?

Андрей не ответил сразу. Вопрос был поставлен слишком прямо. В офисе так не спрашивали. В офисе спрашивали: «Каковы ваши карьерные ожидания?» Это был безопасный вопрос. На него был безопасный ответ.

— Меня отправили в отпуск, — сказал он наконец.

— Врешь, — спокойно сказала Роза Марковна. — Тебя выкинули. Я видела, как ты на крыльце сидел. Ты сидел, как мешок с костями, который забыли на вокзале. У отпускников лицо другое. У них лицо глупое и довольное. У тебя лицо человека, который потерял инструкцию к самому себе.