Максим Козлов – Тихая земля (страница 2)

Он подписал бумаги. Десять страниц мелкого текста, который он не читал. Это не имело значения. Значение имело только то, что он снова увидит Сару. Через три дня он должен был прибыть в резервацию 4. Ему выдали спецпропуск, серую карточку с его фотографией и надписью «Исследователь. Уровень доступа: Альфа». Он положил её в карман рубашки и почувствовал её тяжесть, как будто это был кусок свинца.

Вечером он пошёл в бар. Настоящий бар, не то заведение с неоновыми огнями и коктейлями за двадцать долларов, куда он иногда заходил с коллегами. Он пошёл в «Старый Джек» — место на углу Пятой и Вязов, где пахло прокисшим пивом и старым деревом, где по телевизору всегда крутили бейсбол, а бармен помнил, что ты пил в прошлый раз, даже если ты заходил год назад. Бармена звали Майк. Он был «молчащим», одним из первых заражённых, и он носил нашу нашивку на фартуке. Он не мог спросить «вам как обычно?», но он узнавал лица и помнил заказы. Он ставил перед тобой виски со льдом и отходил, не ожидая благодарности. Марку нравилось это в нём. Он делал свою работу без слов, и она была сделана хорошо.

В баре было пусто. Только старый пьяница в углу, который спал, положив голову на руки, да молодая пара за дальним столиком. Девушка была «говорящей», парень — «молчащим». Они сидели рядом, соприкасаясь плечами, и смотрели друг на друга. Девушка иногда что-то шептала, парень кивал или качал головой. Они понимали друг друга. Марк смотрел на них и думал о том, как мало на самом деле нужно слов, когда есть что-то настоящее. Он сам с Сарой часто молчал часами, и это было лучшее молчание в его жизни. Они могли сидеть на веранде, пить чай, смотреть на закат и не говорить ничего, и это было наполнено смыслом больше, чем все его лекции и статьи.

Майк поставил перед ним виски. Марк кивнул и выпил половину залпом. Алкоголь обжёг горло, и он закашлялся. Майк посмотрел на него с лёгкой тревогой, приподняв бровь. Этот жест означал «всё в порядке?». Марк поднял большой палец. Майк отвернулся и начал протирать стаканы.

Зачем нужны слова, если можно спросить бровью и ответить пальцем. Зачем нужен язык, если прикосновение говорит больше, чем тысяча фраз. Мы построили цивилизацию на словах, подумал Марк, и теперь она рушится, потому что слов слишком много, а смысла слишком мало. Мы врём словами. Мы предаём словами. Мы оправдываем ими всё — войну, жестокость, эксперименты над живыми людьми. Эллиот назвал это «исследованиями». Бреннан назвал это «необходимой мерой». Кларк вообще ничего не сказала, но её молчание было громче всех речей. Они прикрываются словами, как щитом. А те, кто потерял слова, стали беззащитны. Их можно объявить не-людьми, потому что они не могут возразить. Не могут написать петицию, снять видеообращение, крикнуть на площадь. Идеальная жертва.

Он допил виски и заказал ещё. Второй стакан он пил медленно, смакуя, чувствуя, как алкоголь разливается теплом по телу и немного притупляет остроту мыслей. Ему нужно было притупить их, иначе он не уснёт, а завтра у него было много дел. Подготовка к отъезду, сбор вещей, прощальный ужин с родителями, которые всё ещё не могли смириться с тем, что случилось с Сарой. Его мать звонила каждую неделю и спрашивала, не стало ли ей лучше. «Ей не станет лучше, мама. Это не болезнь, это вирус. Он не лечится». Мать вздыхала в трубку и говорила: «Но ведь Бог милостив. Может быть, чудо...» Он не верил в чудеса. Он верил в нейронные связи, в синапсы и аксоны, в электрические импульсы, которые бегут по мозгу, как поезда по рельсам. Только рельсы эти теперь были взорваны, и поезда сошли с путей.

Около полуночи он вышел из бара. Улица была пуста и тиха. Фонари горели тускло, отбрасывая жёлтые круги на мокрый асфальт — недавно прошёл дождь. Марк поднял воротник пальто и закурил, хотя бросил три года назад. Сигарету он попросил у бармена, просто жестом показав на пачку за стойкой. Майк дал ему целую пачку и не взял денег. Ещё один безмолвный диалог.

Он курил и шёл к парковке, когда услышал крик. Резкий, короткий, оборванный. Крик был женский. Марк остановился, прислушался. Тишина. Потом звук шагов, быстрых, удаляющихся. И снова тишина. Он побежал на звук, повернул за угол и увидел женщину, сидящую на тротуаре. Она прижимала руку к голове, из-под пальцев текла кровь. На ней была жёлтая нашивка «молчащей». Рядом валялась её сумка, разорванная, с выпотрошенным содержимым. Она не кричала, не звала на помощь. Она просто сидела и смотрела прямо перед собой, и в её глазах было что-то такое, от чего у Марка перехватило дыхание. Это была не пустота. Это было отчаяние, чистое, концентрированное, незамутнённое словами. Она не могла сказать «мне больно» или «помогите», но её боль была очевидна так, как не бывает очевидна боль человека, который может описать её и тем самым немного ослабить. Она была болью целиком.

Он присел рядом, достал платок, попытался остановить кровь. Женщина вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Она смотрела на него и дышала часто, как загнанный зверь. Из её горла вырывались звуки — не слова, не стоны даже, что-то среднее, какой-то низкий, вибрирующий звук, похожий на гул. Марк никогда не слышал ничего подобного. Это не было речью, но это не было и бессмысленным шумом. Это было выражение состояния, прямое, как удар. Он понял, что она говорит ему «спасибо», не используя слова. Он просто понял это, как понимаешь, что вода мокрая или что огонь горячий.

Подъехала скорая. Санитары, оба «говорящие», вышли из машины не спеша, с ленцой людей, которые видели такое тысячу раз. Один из них, молодой парень с жевательной резинкой во рту, склонился над женщиной и спросил:

— Что случилось, бабуля? Ограбили? Сама виновата, нечего шляться по ночам.

Она смотрела на него и молчала. Конечно, молчала. Парень это знал. Он просто получал удовольствие от того, что может говорить, а она нет.

— Заткнись и помоги ей, — сказал Марк резко.

Парень перевёл взгляд на него, оценил костюм, дорогой плащ, уверенный тон. Пожал плечами и начал обрабатывать рану, на этот раз молча и профессионально. Иерархия среди «говорящих» работала безупречно.

Когда скорая уехала, Марк ещё долго стоял на тротуаре. Кровь с его платка впиталась в кожу, пятно осталось на ладони, он тёр его пальцами, и оно размазывалось, становилось бледно-розовым. Он думал о том, как парень из скорой говорил с женщиной. Он говорил с ней как с вещью. Как с поломанным механизмом. И это было нормально. Это было разрешено. Больше того, это поощрялось — относиться к ним без эмпатии, потому что эмпатия к «молчащему» считалась признаком слабости, почти психическим отклонением. «Синдром ложного распознавания личности» — так это называлось в учебниках. Когда ты видишь человека там, где его нет.

Но Марк видел её глаза. И он знал, что они не лгут. Глаза не нуждаются в зоне Брока.

Через два дня он выехал в резервацию.

Дорога заняла шесть часов. Сначала скоростное шоссе, забитое грузовиками, потом двухполосная трасса через сосновый лес, потом грунтовка, которая петляла между холмами и становилась всё хуже и хуже. Он ехал и смотрел, как цивилизация отступает, оставляя после себя пустоту. Редкие фермы, брошенные бензоколонки, полуразрушенный мост через пересохшую реку. Чем дальше на север, тем меньше людей. Тем меньше слов.

Резервация 4 располагалась на месте бывшего военного городка. Высокий бетонный забор, колючая проволока поверху, вышки с прожекторами, охрана на КПП. Марк предъявил пропуск, и солдат с автоматом долго вертел серую карточку в руках, сверял фотографию с лицом, потом махнул рукой — проезжайте. Ворота открылись с электрическим скрежетом, и машина въехала внутрь.

Территория была огромной. Он ожидал увидеть нечто вроде концлагеря, но это было скорее похоже на бедный микрорайон, где-то в глухой провинции. Одноэтажные бараки, выкрашенные в тусклый зелёный цвет, узкие улочки без названий, чахлые деревья, посаженные вдоль дороги. Люди ходили по улицам, сидели на скамейках, что-то делали руками. Тишина была не абсолютной — слышались шаги, стук молотка где-то вдалеке, детский плач. Но речи не было. Никто не окликал друг друга, не болтал на лавочках, не кричал в окно соседу. Этот звуковой вакуум давил на уши, как будто ты нырнул под воду и никак не можешь вынырнуть.

Его встретил комендант — полный мужчина с красным лицом и одышкой, по фамилии Петерсон. Он говорил громко, словно пытаясь компенсировать тишину вокруг.

— Доктор Ильин! Добро пожаловать в наш санаторий! — он засмеялся над своей шуткой. — Мы получили приказ из центра. Полное содействие. Вам выделен отдельный барак для проживания и работы. Питание три раза в день, столовая для персонала. Контингент... ну, вы сами увидите. Честно говоря, я не понимаю, зачем всё это. Они ж как бревно — ни ответа, ни привета. Но вам виднее, вы учёный.

— Я бы хотел сразу приступить к наблюдениям.

— Успеете ещё, куда торопиться? У нас тут время тянется, как патока. Знаете, сперва тяжело — тишина эта давит. Будто на кладбище живёшь. Но потом привыкаешь. Я уж полгода здесь, теперь в городе наоборот шумно кажется, раздражает. А вы надолго к нам?

— Месяц. Может, больше.

— Ну-ну. — Петерсон покачал головой. — Большинство приезжих через неделю сбегают. Не выдерживают. Тут, знаете, особенность есть — когда смотришь на них долго, сам начинаешь сомневаться. В себе сомневаться. Неприятное чувство.